Татьяна Никандрова – Не пара (страница 34)

Диора ждет меня в распахнутых дверях. Даже в домашнем антураже она умудряется выглядеть впечатляюще стильно: изысканный шелковый костюм, крупные серьги-конго, идеально уложенные волосы.

— Ну наконец-то приехала! — смеется подруга, крепко меня обнимаю. — Лягушка-путешественница!

— Я так соскучилась! — вдыхаю аромат ее цветочных духов.

— Я тоже! Проходи скорее, стол уже накрыт!

Как только перешагиваю порог дома, мои ноги тотчас оказываются в тисках крохотных, но на удивление сильных ручонок. Демид — малыш не из стеснительных. Не тушуется, не робеет и с легкостью идет на контакт.

— Ну привет, герой, — треплю его по темным волосам. — Как дела?

— Хорошо, — бойко отвечает он. — Это мне?

И тычет пальчиком в коробку, которую я держу в руках. Говорю же, скромностью человек не страдает.

— Конечно, тебе, — посмеиваясь, вручаю ему подарок. — Нравится?

— Да-а-а! — довольно провозглашает он. — Спасибо!

— Дем, иди в свою комнату играй. И няню слушайся, иначе вечером никаких мультиков, — говорит Диора, а затем переводит взгляд на меня. — Ты извини, что встречу перенесла. Он сегодня с утра сопливил немного, в сад не повела. Решила, что лучше дома посидеть. Чтоб не дергаться лишний раз.

— Да без проблем, — отмахиваюсь я, извлекая из сумки бутылку вина. — Ну что, пошли?

Мы с Диорой размещаемся в столовой. На столе сыр, орехи, рыбные и мясные закуски — в общем, все, как я люблю.

— Маякни, как проголодаешься, — улыбается подруга, вгоняя штопор в принесенную мной бутылку. — Попрошу Светлану подать горячее.

— Хорошо, — отправляю в рот кешью. — Ну рассказывай, какие новости? Сделка с поляками прошла успешно?

Мы с Диорой в доверительных отношениях. Можем спокойно обсуждать и работу, и личную жизнь, и какие-то внутренние переживания. Она понимающая. И, несмотря на молодость, очень мудрая. Слушаешь ее порой и не можешь избавиться от ощущения, будто она уже жизнь прожила. Столько рациональности, глубины и подлинной духовности в ее суждениях.

Диора рассказывает мне про бизнес, про новые контракты, про грядущий отпуск с семьей. Я делюсь с ней впечатлениями о поездке, в красках описываю наши приключения, жалуюсь на Жанну. А потом как-то плавно перехожу к личному. Рассказываю о Рокоссовском и о нашем внезапно вспыхнувшем романе. О божественном сексе, об удивительном взаимопонимании и о своих смутных опасениях относительно будущего.

— Ну и ну. Ты и Рокоссовский, — пораженно выдыхает Диора. — Умеешь удивлять.

— Сама до сих пор в шоке, — посмеиваюсь.

— Он производит впечатление жуткого сноба. Кто бы мог подумать, что за маской пуленепробиваемого равнодушия скрывается страстная натура, — она задумчиво отпивает вино.

— Ты знаешь Максима? — вскидываюсь я.

— Поверхностно. По работе, — она качает головой. — Примерно полгода назад презентовала ему проект.

— Да ты что? — во мне вспыхивает любопытство. — И как он тебе?

— Да нормально. В целом, он адекватный и действительно приятный, просто…

Диора как-то странно заминается, а я настораживаюсь:

— Просто что?

— Просто я почему-то всегда думала, что он давно женат. Что у него двое или трое детей, собака и огромный загородный дом. Ну знаешь, есть такой типаж мужчин, на которых смотришь и думаешь: «Вот он по-любому добропорядочный семьянин», — отзывается она. — А на деле все иначе оказывается…

Я понимаю, что Диора имеет в виду. Рокоссовскому действительно не идет амплуа одиночки. Он похож на человека, который точно знает, чего хочет, и уверенно идет к своей цели. Оттого вдвойне странно, что к тридцати восьми годам он так и не обзавелся ни женой, ни детьми, ни даже собакой…

— А еще у него есть какой-то большой мрачный секрет, — помолчав, продолжаю я. — Я чувствую это на уровне интуиции, но конкретных зацепок у меня нет. Разве что слова его личного помощника о том, что Рокоссовский обязал его подписать договор о неразглашении какой-то личной информации.

— Секрет, говоришь? — Диора слегка щурится, устремляя взгляд вдаль.

— Да. И я понятия не имею, с чем он связан, — вздыхаю. — Но я точно знаю, что эта тайна не дает ему до конца расслабиться.

Какое-то время подруга молчит, отрешенно обводя пальцем край бокала, а затем вскидывает на меня глаза и говорит:

— Ну на самом деле вариантов здесь немного. Драма Рокоссовского связана либо с семьей, либо с женщиной. Ну или с женщиной, которая была его семьей. Как правило, такие раны самые глубокие. И порой они никогда не затягиваются.

Я солгу, если скажу, что не думала о чем-то до подобном. Конечно, думала, но, если честно, не всерьез. Мне было страшно допустить подобную мысль в зону сознательного. Ведь если это действительно так, то, скорее всего, сердце Рокоссовского по-прежнему принадлежит другой. А я для него лишь развлечение, призванное временно притупить непроходящую боль.

— И как же мне докопаться до истины? — спрашиваю я, ощущая, как по телу рассыпается нервная дрожь.

— Никак, — огорошивает Диора. — Перестань об этом думать и оставь попытки выпотрошить его душу. Если он молчит, значит, так нужно. Значит, еще не время. А когда оно придет, он сам тебе обо всем расскажет.

— Так ведь и с ума от безызвестности сойти можно, — усмехаюсь невесело.

— Пойми, Ев, любовь — это не поле боя. Если будешь пытаться выиграть, то непременно проиграешь. Тебе ведь нравится Рокоссовский, верно?

— Да, — киваю. — Очень.

— Тогда не усложняй, — советует она. — Просто будь рядом. Покажи, что ты на его стороне. Что с тобой он может быть самим собой. Психологический комфорт — это очень важно, правда. Особенно для взрослых состоявшихся мужчин. И если он поймет, что ты искренна в своих чувствах и не требуешь от него невозможного, он раскроется. Со временем, но раскроется. Вот увидишь.

Слова Диоры не просто подсвечивают ситуацию под другим углом, но и вселяют надежду. Она права: какая разница, что было там, в прошлом, если в настоящем нам хорошо вместе? Если он выбирает меня?

Можно сколько угодно ломать голову над неразрешимой задачей, потратить на это кучу ценного времени и в итоге остаться ни с чем. А можно просто сконцентрироваться на моменте «здесь и сейчас» и постараться выжать из него как можно больше хорошего: яркой любви, окрыляющей радости и всепоглощающего счастья.

Что ж. Пожалуй, так я и сделаю. Потому что Максим по-настоящему запал мне в душу.

Глава 38. Максим

— Что ж, Максим Андреевич, от всей души поздравляю! — Виктор Степанович Артемьев, первый заместитель председателя правительства, с улыбкой хлопает меня по плечу. — Работа проделана колоссальная. И, как всегда, на высшем уровне.

— Благодарю, Виктор Степанович. Стараюсь.

— Инициативные молодые политики нынче на вес золота, — он становится рядом и тоже направляет взгляд в окно. — Руководство вами очень довольно.

— Рад это слышать.

— А правильная инициатива требует поощрения, — продолжает вкрадчиво. — Как считаете?

— Не мне решать, — усмехаюсь.

— Ну полно, Максим Андреевич, вам с вашим послужным списком скромность не к лицу.

— Я, Виктор Степанович, браваду не очень люблю. А я на конкретные предложения с удовольствием отреагирую.

— Во-о-от, — посмеивается, — это уже другой разговор. Я всегда знал, что вы не промах.

— Как, впрочем, и вы, — улыбаюсь. — В искусстве ведения переговоров вам нет равных.

— Спасибо дедушке-историку за то, что привил любовь к родине и к родному языку, — шутливо бросает Артемьев, почесывая лысину. — Но в этот раз с вашего позволения не буду ходить вокруг да около. Скажу прямо. Как есть. Не возражаете?

— Ничуть. Ценю прямолинейность.

— В кулуарах разговоры разного толка ходят. Мол, устал батюшка Александр Михайлович. На покой хочет. Кости подлечить, с внуками понянчиться. Сами понимаете, возраст. Артриты, артрозы замучили. Да только перед этим надо кресло министрское за кем-то закрепить. Власть передать, так сказать, из рук в руки.

Невольно напрягаюсь, натягиваясь струной. Уже не в первый раз слышу, что действующий министр природных ресурсов и экологии РФ хочет оставить пост. Раньше я относился к этой информации как к беспочвенным слухам, которые нередко возникают в политической среде, но раз теперь она прозвучала из уст самого Артемьева, то, стало быть, основание имеется. Он явно не из тех людей, кто будет попросту сотрясать воздух.

— Кандидатур у нас немного: вы да Иван Алексеевич Самойлов. Но он отстает, конечно, — Виктор Степанович цокает языком. — Вы со своей экологической инициативой ракетой взлетели вверх.

Речи Артемьева звучат очень сладко, но я все равно чувствую тщательно скрытый подвох. Если бы он хотел, чтобы я занял место Киреева, то вряд ли бы кокетничал. Протолкнул бы приказ о назначении, и дело с концом. А тут ощущается некая витиеватость, характерная для диалогов с двойным дном. Вслух озвучивается вроде одно, но между строк читается совершенно иное.

— Виктор Степанович, при всем уважении, но вы собирались говорить прямо. Так, может, отринем ненужные условности? Мы ведь тут с вами наедине.

— Мне импонирует ваше стремление к откровенности, Максим Андреевич. Это хорошая черта для политика. Вот только не забывайте, что у любой откровенности есть свои пределы. Что-то может быть вынесено на публику, а что-то лучше оставить при себе, — многозначительно произносит Артемьев.

— О чем вы? — поворачиваю к нему лицо.