Татьяна Никандрова – Не пара (страница 33)
Раньше я всегда думала, что люди приходят в большую политику исключительно ради власти и денег. За годы коррупции и беззакония мысль о том, что все чиновники — воры и лицемеры, прочно укоренилась в народном сознании. Но, глядя на Рокоссовского, я убеждаюсь, что это далеко не так. Не все преследуют корыстные интересы. Некоторые правда мечтают сделать что-то стоящее. Правда хотят использовать власть во благо.
Проведя недели в обществе Максима, я прихожу к выводу, что он, пожалуй, самый идейный человек из всех, кого я встречала. Он не очень любит громкие слова и пафосные речи, но его поступки, даже самые незначительные, красноречиво говорят о том, что ему не все равно. Что он вовлечен в процесс не только интеллектуально, но и сердцем. А сердце у него большое, чистое и по-настоящему благородное.
Пока мы плавно огибаем земной шар с нашей экологической инициативой, наши с Рокоссовским отношения становятся все более теплыми и доверительными. Приезжая в новую страну, мы следуем регламенту и бронируем два отдельных номера, но на деле всегда ночуем вместе.
Максим приходит ко мне поздно вечером, коротко стучит в дверь, а когда я открываю ее, тут же жадно набрасывается с поцелуями. Сдирает с меня одежду, валит на кровать и занимается любовью так, как умеет лишь он один.
Темпераментно.
Яростно.
Умело балансируя на тонкой грани между страстностью и грубостью.
Рокоссовский любит жесткий секс. И я, похоже, теперь тоже.
Нежность мы оставляем на потом. На момент после пика, когда силы на исходе, тела покрыты влажным потом, а сердца стучат так сильно, что едва не пробивают грудь навылет.
Тогда можно расслабленно откинуться на подушки и дать волю сантиментам. Выводить пальцем невидимые узоры на коже. Тихим шепотом говорить о всякой трогательной чепухе. Обниматься. Целоваться. Гладить. Вдыхать терпкие ароматы ночи и секса.
В такие моменты Максим бывает особенно уязвимым и открытым. Он без утайки рассказывает о детстве, о планах и рабочих трудностях, но при этом никогда не пересекает черту. Ту самую невидимую черту, за которой, как мне кажется, прячется нечто болезненное, трагичное и, судя по всему, до сих пор кровоточащее.
Вопреки внешней решительности и твердости в Рокоссовском чувствуется какой-то потаенный надрыв. Какая-то старая, но не забытая боль, которая по-прежнему бередит его душу. Порой она проявляется во взгляде, когда он думает, что никто на него не смотрит. Порой проскальзывает в печально заломе губ. Порой скрывается в особенно тяжелом вздохе.
Пару раз я пробовала задать вопросы, выяснить, что за потеря его гнетет, но каждый раз напарывалась на непроницаемую стену. Рокоссовский не пускает меня дальше той границы, которую мысленно очертил. Он откровенен со мной, но ровно настолько, насколько позволяет его тайна.
Это пугает и обижает одновременно. Хотя я, конечно, изо всех сил стараюсь не подавать виду.
Помнится, Хмурый как-то упоминал о договоре, согласно которому он не имеет права распространять про Рокоссовского какую-то личную информацию. Тогда я не совсем поняла, о чем идет речь, но сейчас не сомневаюсь, что имелось в виду. Скорее всего, и Жанна, и Федя знают, какую тяжесть носит в себе Максим, но упорно хранят молчание. Потому что он потребовал от них этого не просто в устном, но и в письменном виде.
Из-за этого все свое свободное время я провожу в догадках. Пытаюсь выстроить гипотезу, роюсь в биографии Рокоссовского, но там все вылизано так, что комар носа не подточит. Очевидно, его пресс-служба потрудилась на славу: в Интернете нет ни единой зацепки.
На самом деле странно переживать духовную и физическую близость с человеком, но при этом ощущать, что он не подпускает тебя по-настоящему близко. Это как жить в потрясающе красивом городе, но все время находиться под прозрачным куполом: глазами можно охватить практически все, однако руками — лишь малую часть великолепия.
Я искренне пытаюсь не зацикливаться на этом, но мысль о том, что Рокоссовский что-то мне недоговаривает, вечным фоном стоит в сознании. Нервирует. Подрывает уверенность. Мешает полностью раствориться в горячей пучине чувств.
— Ева, ты меня слышишь? — голос Максима продирается через толстую пелену раздумий и возвращает меня к реальности.
Мы стоим в огромном, кишащим людьми помещении московского аэропорта. Командировка позади. Мы наконец-то прилетели домой.
Рокоссовский возвышается надо мной и пристально смотрит в глаза. Кажется, я пропустила какую-то его реплику.
— Прости, задумалась, — коротко трясу головой, стряхивая морок. — Что ты говорил?
— Мой водитель ждет у выхода. Он отвезет тебя домой. Серый Мерседес, номер пятьсот пятьдесят пять, запомнила?
— Да, — киваю. — А ты сейчас куда?
— Мне нужно в министерство. За время поездки накопилось много неотложных дел.
С этими словами он притягивает меня к себе и заключает в объятия. Видимо, близится момент расставания, но морально я совсем к нему не готова. Оттого чувствую себя смущенной и даже немного потерянной.
Поймите правильно, целых полтора месяца мы с Максимом путешествовали и работали бок о бок. Вместе летали в самолетах, посещали официальные приемы, в обнимку встречали рассветы. За это время мы будто срослись, он незаметно стал частью меня. И теперь перспектива прощания, пускай даже ожидаемого, отзывается в груди тупой ноющей болью.
Как же я без него? Без его улыбок, пронзительных взглядов и жарких прикосновений по утрам?..
Нет, умом я понимаю, что справлюсь. Конечно, справлюсь. Не маленькая ведь. Да и в ментальную зависимость от мужчины впадать вредно.
Но сердце все равно тоскливо щемит, а на глаза наворачиваются предательские слезы. Потому что эти полтора месяца были сказкой, а дальше перед нами разверзается пугающая неизвестность. Ведь неясно, как сложатся отношения дальше. Сможем ли мы сохранить огонь страсти? Или без каждодневной подпитки он в конце концов потухнет?
Очень сложно оценивать жизнеспособность любви в реальном мире, если изначально она развивалась в слегка искусственных условиях. Разумеется, между мной и Максимом все было взаправду, вот только регулярные перемещения по миру и тесный контакт вроде как способствовали нашему сближению, создавали благоприятную среду для него.
А как все будет здесь, в Москве, когда мы вновь станем самими собой? Он — известный политик, я — журналистка родом из провинции. Сможем ли мы совместить несовместимое? Или наш бурный роман постепенно перетечет из настоящего в прошлое?..
Эти вопросы теснят мою голову, но я так и не осмеливаюсь озвучить их вслух. Потому что страшно. Потому что хочется еще немного побыть в сладкой иллюзии, что между мной и Рокоссовским всегда будет царить идиллия.
Я прижимаюсь к нему всем телом и глубоко тяну носом его аромат. Он пахнет как недосягаемый идеал. Как жаркая летняя ночь, принизанная мириадами звезд. Как страсть, осевшая дрожью на кончиках пальцев…
Так много приятных воспоминаний, связанных с ним, и так мало времени на прощание. Рокоссовскому нужно на работу, мне — домой. Огромная Москва неизбежно растащит нас по разным углам и затянет в суматоху неотложных дел.
— Пока, Ева, — чуть отстранившись, Максим целует меня в губы. — Созвонимся позже, хорошо?
— Хорошо, — нехотя расцепляю руки на его спине.
Он делает шаг назад, и мне сразу становится одиноко. Пустота делается осязаемой. Нутро леденеет.
— Номер пятьсот пятьдесят пять, — напоминает Рокоссовский, ныряя в карман за запищавшим телефоном. — Не перепутай.
— Да-да, поняла.
Обхватываю ручку чемодана и, кинув на мужчину своей мечты еще один долгий прощальный взгляд, с тяжелым сердцем устремляюсь к дверям.
Глава 37. Ева
Бреду по магазину вдоль рядов с многочисленными игрушками. От разнообразия выбора разбегаются глаза. Тут и роботы, и машины, и пластиковое оружие, и мягкие игрушки. Как остановиться на чем-то одном?
— Простите, вы могли бы мне подсказать? — обращаюсь к девушке-консультанту, которая развешивает ценники.
— Да, конечно. Чем могу помочь?
— Я бы хотела выбрать игрушку на подарок мальчику. Ему три года.
— Как насчет Тираннозавра Рекса? — она подходит к полке с динозаврами. — Это новая модель. Мальчишки от него в восторге.
Надо признать, рептилия выглядит реалистично. И довольно пугающе. Ночью такой приснится, мало не покажется.
— А, может, что-нибудь повеселее? — предлагаю я.
— Можно посмотреть железную дорогу, набор для творчества или, скажем, конструктор.
— Давайте.
Спустя пятнадцать минут скрупулезного рассматривания цветных коробок я останавливаю выбор на игровом наборе инструментов и устремляюсь к кассе. Надеюсь, сыну Диоры понравится мой подарок. Кажется, ничего подобного среди его игрушек я не видела.
Оплатив покупку, выхожу из магазина и сажусь за руль. Сегодня у меня первый официальный выходной после затяжной командировки, и я решила провести его с подругой. Вообще-то мы с Диорой договаривались посидеть в ресторане, но у нее внезапно приболел малой, и она пригласила меня к себе в гости.
Останавливаюсь у высоких кованых ворот и терпеливо жду, когда они откроются. Затем въезжаю на территорию особняка и паркуюсь по соседству с огромным автопарком Измайловых. Диора равнодушна к машинам, а вот ее муж, Ранель, настоящий маньяк. Скупает не только новинки, но и раритетные модели. Короче, у богатых свои причуды.