Татьяна Никандрова – Не пара (страница 20)

Кидаю оценивающий взор в зеркало и, улыбнувшись самой себе, покидаю номер. Вызываю лифт и нажимаю кнопку первого этажа. Пока кабина неспешно ползет вниз, нарастающее волнение затапливает грудь и подступает к горлу.

Интересно, какой будет наша встреча с Максимом? По обыкновению сухой и сдержанной? Или вчерашний поцелуй окрасит ее в более яркие цвета?

Выхожу из лифта и направляюсь к ресторану. Столик, забронированный для нашей делегации, располагается у окна, и за ним уже сидят все, кроме Рокоссовского. Жанна с отсутствующим видом пьет кофе, а Федя с охранником Димой о чем-то вполголоса переговариваются.

— Доброе утро! — приблизившись, бодро провозглашаю я.

— Привет, Ева, — раздаются в ответ мужские голоса.

Жанна, само собой, ничего не говорит. Только стряпает кислую-прекислую мину, будто мое появление отзывается у нее на языке вяжущей горечью.

— Пойду наберу себе еды, — продолжаю, стараясь не обращать внимание на ее гримасу. — Обожаю шведский стол.

— Обязательно возьми штрудель, он очень вкусный, — советует Хмурый. — Я три куска умял.

— Заметано, — киваю я.

Накладываю в тарелку всякой всячины и возвращаюсь за стол. Усевшись напротив Феди, цепляю вилкой небольшой кусочек яичницы и краем глаза кошусь на часы. До вылета осталось чуть больше двух часов, а Рокоссовского по-прежнему нигде не видно.

— Максим Андреевич уже позавтракал? — любопытствую.

— У него была встреча с каким-то Шейхом, — отзывается Дима. — Но мы ждем его с минуты на минуту.

Теперь я начинаю замечать, что над нашим столом висит ощутимое напряжение. Вязкое, как смола. И, судя по всему, оно никак не связано с ядовитым скепсисом, исходящим от Жанны. Она перманентно излучает недовольство, так что я, можно сказать, привыкла. А вот Федя и Дима кажутся необычайно озабоченными. То и дело заглядывают в свои мобильники и многозначительно переглядываются.

— Максим Андреевич! Ну наконец-то! — глядя куда-то за мою спину, облегченно выдыхает Хмурый. — Новости видели?

Не удержавшись, оборачиваюсь. Рокоссовский, по обыкновению роскошный и бесстрастный, движется в нашу сторону. На губах — ни намека на улыбку, в глазах — суровая решимость.

— Видел, — отзывается он, отодвигая стул.

Меня босс удостаивает лишь коротким, ничего не выражающим взглядом.

— И что думаете? — Дима смотрит на него выжидательно.

— Неприятно. Но, по моему мнению, ничего критичного, — сухо отвечает Рокоссовский. Затем подзывает проходящего мимо официанта и по-английски бросает. — Будьте добры, принесите мне кофе.

— Вы уверены, что ничего критичного, босс? — недоверчиво тянет Федя. — Страна, насколько я понимаю, находится на грани революции…

— О чем речь? — вмешиваюсь я, устав от непонимания.

— В Танверии начались массовые волнения, — поясняет Хмурый. — Поговаривают о возможности вооруженного переворота.

Я изумленно расширяю глаза. Ведь, согласно плану, сегодня мы вылетаем именно в Танверию.

— И что? — во мне зарождается беспокойство. — Это как-то повлияет на наш маршрут?

— Нет, — твердо отвечает Рокоссовский.

— Но… Разве ехать туда в такое время не опасно?

— Страна политически нестабильна уже много лет, однако официальных заявлений о революции не было. Танверия занимает второе место в мире по запасам нефти, а значит, нам во что бы то ни стало нужно вовлечь ее в нашу экологическую инициативу.

— Вы, безусловно, правы босс. Но вам не кажется, что в текущих реалиях они просто не готовы думать об экологии? — не унимается Хмурый. — Им бы с президентом определиться…

— Послушай, Федор, наше правительство официально поддерживает власть Хавьера Вальдеза, — строго произносит Максим. — Поэтому и мы будем придерживаться этого курса. Пока Вальдез идет на контакт и готов нас принять, мы едем, — затем он переводит взгляд на Жанну и спрашивает. — Его представители не связывались с нами? Не обращались с просьбой отменить визит?

— Нет, — отзывается Бойчук. — Полчаса назад от них пришло подтверждение. Они ждут нас к назначенному времени.

— Вот видишь, — Рокоссовский снова глядит на Хмурого. — Все под контролем. Уверен, беспорядки в Танверии сильно преувеличены СМИ.

Федя воздерживается от дальнейшего спора, но по его лицу видно, что он недоволен сложившимся раскладом. Густые рыжеватые брови почти сомкнулись на переносице, а на лбу появился характерный залом.

Кошусь на Рокоссовского в надежде увидеть в нем хоть каплю сомнения, но его черты будто выкованы из камня. Сплошная сосредоточенность и непоколебимость. Ни единого намека на страх.

Что касается меня, то я, как и Федя с Димой, нахожусь в легком смятении. С одной стороны понимаю, что не нужно поддаваться панике, а с другой — как-то не очень хочется лишний раз рисковать жизнью. Массовые волнения, угроза вооруженного восстания — согласитесь, звучит нешуточно…

Завтрак проходит в неуютной тишине. Пару раз я пытаюсь установить зрительный контакт с Рокоссовским, дабы прочесть в его взгляде хоть какое-то объяснение вчерашнему, но он смотрит строго перед собой и кажется глубоко погруженным в свои мысли. Очевидно, ему сейчас не до меня. Голова забита проблемами посерьезней.

Со вздохом откладываю вилку и выбираюсь из-за стола.

— Я тогда пойду собирать вещи?

— Да, давай, — отвечает Федя. — Встречаемся в лобби через полчаса.

— Хорошо.

Устремляюсь на выход, ощущая, как нутро заполняется горьким едким разочарованием. Возможно, я чересчур наивна, но все же считаю, что после неистовых поцелуев в дверях лифта Рокоссовский просто обязан внятнее обозначить свою позицию. Пояснить, что это все значило. А то вчера натурально выпивал мою душу через рот, а сегодня глядит мимо…

Я вполне допускаю, что он жалеет о произошедшем, но в таком случае мог бы признаться в этом прямо: мол, так и так, Ева, я вчера перебрал, поэтому, пожалуйста, не воображай себе лишнего, продолжения не будет.

Да, это было бы жестко, но, по крайней мере, честно. А честность я ценю в людях больше всего.

Захожу в свой номер и тяжело опускаюсь на кровать. Стыдно признаться, но Рокоссовский стал моим первым по-настоящему серьезным увлечением за долгие годы. Кажется, даже из-за измены Саши я не переживала так, как сейчас.

После того, как я застукала бывшего верхом на модели, меня как отрезало. Стало ясно, что он просто кусок дерьма и не заслуживает ни любви, ни уважения, которые я к нему испытывала. А вот с Максимом все иначе. Я чувствую, что он глубокий, цельный и совсем не ветреный. Но в то же время в нем ощущается какая-то глубокая мрачная тайна, которая и делает его натуру столь сложной и непостижимой…

Внезапный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Машинально поправляю волосы и поднимаюсь на ноги.

— Кто там? — слегка повышаю голос, приближаясь к двери.

— Ева, это Максим. Открой, пожалуйста.

Глава 24. Ева

Дрожащими пальцами обхватываю дверную ручку и, нажав, тяну ее на себя. Рокоссовский стоит у порога, и его пытливый внимательный взгляд горячими искрами оседает на коже. Он по обыкновению спокоен, но при этом больше не прячется за маской холодного равнодушия. Отпускает эмоции с поводка.

— Привет, — произносит негромко.

— Привет, — так же тихо вторю я, растворяясь в синеве его глаз.

Порой достаточно просто взглянуть на мужчину, дабы понять, что рано или поздно ты окажешься в его постели.

Эти мысли вызывают легкий стыд, но в то же время будоражат. Словно случайно подслушанные звуки чужого секса.

— Я пройду?

Киваю и молча отступаю назад.

Я безумно рада, что Максим пришел, но мысленно уговариваю себя не торжествовать раньше времени. Еще неизвестно, чем обернется этот разговор.

— Прости, что не объявился раньше, — неожиданно заявляет Рокоссовский, останавливаясь посреди моего номера. — В связи с этими политическими беспорядками столько хлопот…

— Ты думаешь, нам стоит ехать в Танверию? — взволнованно подхватываю я.

— Думаю, да. Уверен, нам обеспечат безопасность.

— Хорошо.

На самом деле Рокоссовский высказывал эту мысль и ранее, но теперь, когда он озвучил ее вкрадчивым доверительным тоном, мне и впрямь стало спокойнее. Будто невидимая внутренняя пружина, сжавшаяся за завтраком, наконец распрямилась.

— Как прошла ночь? — он делает шаг, сокращая расстояние между нами.

— Отлично. Спала как убитая, — лгу я. — А у тебя?

— Неважно. Ворочался с боку на бок. Никак не мог перестать думать.

— О чем? — все мое естество замирает в ожидании.