Татьяна Никандрова – Не пара (страница 12)
На губах Рокоссовского цветет понимающая улыбка.
— А если не секрет, что он сделал? Чем провинился перед вами?
— Думаю, вы и сами догадываетесь, — бросаю иронично. — Переспал с другой.
— Понятно. Ничего нового.
— В смысле?
— Мужские пороки стары как мир, — Максим Андреевич отрывается от меню и жестом подзывает официанта.
— Вы так говорите, будто у вас этих пороков нет, — я заинтригованно подаюсь вперед.
— Отнюдь. Я же тоже мужчина.
— То есть тоже изменяли, находясь в отношениях?
— Нет. Никогда, — его ответ звучит твердо.
— А что тогда?
— Все мы грешны, Ева, — загадочно улыбается он. — В той или иной степени.
Задать еще один вопрос я не успеваю: к нам подходит официант и бодро интересуется, что мы будем есть. Рокоссовский заказывает блюдо под названием Мадам Бовари, а я плюю на диету и останавливаю свой выбор на харчо и любимом хачапури.
После того, как официант принимает заказ, наш с Максимом Андреевичем разговор возвращается в безопасное рабочее русло. Мы обсуждаем детали грядущих поездок и с юмором спорим о лексическом окрасе русских слов.
Но даже в пылу интересного диалога меня не покидает мысль о том, какие грехи могут быть у столь безупречного мужчины, как Рокоссовский? Он умен, обаятелен, хорошо воспитан. С уважением относится к тем, кто находится ниже него на социальной лестнице. Ни в одном публичном конфликте замешан не был. Если у него и есть какие-то недостатки, то они наверняка незначительные…
Или я все же заблуждаюсь?
Глава 14. Ева
— Таким образом, вопросы экологии имеют первостепенное значение. Они касаются не только экономики, промышленности и устойчивого развития, но и здоровья всех живущих на планете людей, — с выражением зачитываю получившийся текст и перевожу взгляд на Рокоссовского. — Ну как? Нравится?
— Неплохо, — отзывается он. — Надо будет показать итоговый вариант Жанне.
— Чтобы она все перечеркала? — кисло шучу я.
— У нее есть деловое чутье. Ее советы не раз спасали мою репутацию.
— Правда? — недоверчиво изгибаю бровь. — А создается впечатление, будто она только критикует всех вокруг.
Надменная пресс-секретарь Жанна Бойчук не понравилась мне с первого взгляда. Впрочем, как и я ей. В тот день, когда у нас было совместное совещание, она смотрела на меня с нескрываемым высокомерным пренебрежением. Будто она царица мира, а я пустое место.
На самом деле я уже не в первый раз встречаюсь с предвзятым отношением, поэтому эмоционально не растрачиваюсь по этому поводу. Пускай задавака Жанна думает, что хочет. В конце концов, на работу меня пригласил Максим Андреевич, и именно его мнение о моих профессиональных навыках имеет вес. А что касается Бойчук, то я просто не буду обращать внимание на ее кривляния. Открытая конфронтация мне ни к чему, а вот игнор еще никто не отменял.
— Я понимаю, какое мнение у вас может сложиться, — усмехается Рокоссовский. — Жанна действительно непростой человек. Но как специалист она бесценна.
— Наверное, — пожимаю плечами. — Вам виднее.
Бросаю взгляд за окно и убеждаюсь, что сумерки окончательно сгустились. Теперь только искусственный свет уличных фонарей пронзает непроглядную ночную тьму.
Мы с Максимом Андреевичем засиделись допоздна. Работа поглотила нас целиком, и счет времени был начисто утерян. А стрелка часов меж тем уже тянется к десяти…
Но, если честно, я вовсе не против такого стечения обстоятельств. Мне нравится находиться в обществе этого властного, рассудительного и чертовски сексуального мужчины. Мы дискутируем, шутим, устраиваем мозговые штурмы и тягаемся в красноречии. В профессиональных целях, разумеется.
А еще я обожаю, как он пахнет. Хвоей, цитрусом и непоколебимой мужской уверенностью.
Никогда не думала, что запахи могут возбуждать, но каждый раз, когда Рокоссовский оказывается рядом, именно это со мной и происходит. Стоит мне учуять аромат его парфюма, как внутри закручивается огненная спираль. Древние инстинкты обостряются, рассыпая по телу огненные мурашки, а мысли в голове тотчас делаются несвязными и медленными…
Обаяние Рокоссовского напоминает сладкий тягучий сироп, в котором я раз за разом увязаю.
Стыдно признаться, но после инцидента в грузинском кафе, когда я взяла его за руку, во мне что-то переменилось. Это недолгое, но в то же время интимное касание стало импульсом, запустившим в моем организме цепь неконтролируемых реакций.
Если раньше Максим Андреевич казался мне просто красивым и недосягаемым мужчиной, то теперь я почувствовала некую связь. Будто между нами натянулась тонкая невидимая нить, по которой стали передаваться невыносимо яркие запретные эмоции…
Каждый его взгляд ощущается острее. Каждая фраза, брошенная полушутливым тоном, оседает на коже удушливым смущением. Каждый величественный наклон головы отзывается в теле предательским приступом трепета.
Я смотрю на него и понимаю, что он идеален.
Даже в мелочах.
Даже в недоступных глазу энергетических вибрациях.
Разумеется, я осознаю, что это все неправильно. Что он мой босс и мы собрались ради большой великой цели. А эти ванильные сантименты… Нет, они точно не вписываются в формат наших отношений.
Однако, невзирая на разумные доводы, при виде Рокоссовского мое глупое сердце стучит чаще. Дрожит, колотится, бьется о грудную клетку, словно бешеный маятник.
— Речь для выступления в Чите сегодня добивать будем? Или уже завтра? — интересуюсь я, стараясь не слишком залипать мускулистых предплечьях Максима Андреевича.
К вечеру он снял пиджак, ослабил галстук и закатал рукава рубашки. Вроде бы ничего такого, но его образ сразу стал более неформальным и дерзким. И эта перемена еще больше раззадорила мою и без того расшалившуюся фантазию.
— Распечатайте, пожалуйста, получившийся текст, — просит он, покачиваясь в кресле. — Быстро пробегусь по нему, а финалить будем завтра.
Запускаю принтер и, пока жду печать, наливаю себе полный стакан воды из графина. Утробно урча, аппарат выпускает из своего недра несколько листов, и, подхватив их, я устремляюсь к столу Рокоссовского. Кладу текст перед ним, а сама встаю сзади, чтобы тоже перечитать получившуюся речь.
Пытаюсь сфокусироваться на строках, но внимание, как назло, так и норовит соскользнуть туда, куда не нужно. Вместо текста зачем-то разглядываю темные густые волосы Максима Андреевича, от которых исходит едва уловимый аромат мяты.
Боже! Как же этот мужчина вкусно пахнет!
Внезапно у Рокоссовского пиликает телефон и, отложив бумаги, он тянет к нему руку. Снимает блокировку экрана и принимается читать входящее сообщение.
Совершенно очевидно, что по правилам этикета мне нужно отойти в сторону и не терзать взглядом чужую переписку. Но вместо этого я какого-то черта вытягиваю шею и слегка наклоняюсь вправо, дабы ухватить смысл отраженной на экране смски.
Потому что ее отправителем является никто иной, как Есения Брюлова. Та самая девушка, которая утащила Рокоссовского танцевать на гала-ужине холдинга.
Любопытство овладевает мной настолько, что я не замечаю, как слишком сильно подаюсь вперед и наклоняю стакан, доверху наполненный водой. Жидкость перекатывается через стеклянный край и тонкой струйкой проливается Максиму Андреевичу на темя, нарушая безупречность его прически.
— Ой! Извините, пожалуйста! — взвизгиваю я, осознав, что только что облила босса. — Я нечаянно!
Рокоссовский не издает ни звука. Пугающе медленно проводит ладонью по голове, а затем разворачивается в кресле на сто восемьдесят градусов и вонзается в меня прямым испытующим взглядом.
— Простите, — снова пищу я. На этот раз испуганно, потому что его молчание наводит на меня ужас.
По его лбу и вискам текут прозрачные капли. Судя по всему, я умудрилась выплеснуть на босса чуть ли не треть стакана.
— Салфетки, Ева, — произносит на удивление ровным тоном. — У вас есть салфетки?
— Да-да, конечно, — отмираю. — Сейчас принесу!
Ставлю треклятый стакан на стол и подрываюсь к лежащей на диване сумочке. Достаю оттуда упаковку бумажных платочков и семеню обратно к Рокоссовскому. Он тем временем поднимается на ноги и, обогнув стол, пристально наблюдает за моей суетой.
Приближаюсь к нему и снова застываю в растерянности. Как мне быть: просто протянуть упаковку или вытереть его лицо самой? В конце концов, это по моей вине он весь мокрый…
Недолго думая, извлекаю из пачки платочек и делаю еще один робкий шаг вперед, сокращая расстояние. Передо мной проницательные синие глаза, опушенные веером темных ресниц, волевой подбородок, покрытый темной щетиной, слегка выступающие скулы и идеально прямо нос…
Между нашими лицами не больше тридцати сантиметров. Дурманящий аромат кожи Рокоссовского проникает в легкие и разгоняет пульс до двухсот. Ноги слабеют. В животе оживают бабочки.
Нерешительно протягиваю руку к его щеке, внимательно наблюдая за реакцией. Максим Андреевич не противится, позволяя мне аккуратно промакивать влагу.
Наш зрительный контакт подобен натянутой до предела тетиве. В нем столько напряжения, столько смысла и сокрытой сокрушительной энергии, что кажется, будто наэлектризованный воздух вот-вот затрещит…
— Ты какая-то опасная, Ева, — хрипло произносит он, смещая хищный взгляд к моему рту.