Татьяна Никандрова – Бесчувственный. Сердце на части (страница 46)

В мягком мерцании ночи Динино распаренное лицо с огромными миндалевидными глазами выглядит почти детским.

– Вдруг они такие же воинственные, как мы, люди? Тогда наш мир будет под угрозой.

Обычно я далек от философских рассуждений, но сейчас, в уютной тишине заснеженного леса, меня как никогда тянет на размышления о чем-то более глобальном чем просто работа, учеба или планы на завтрашний день.

– А что, если воинственны только несчастные люди? – произносит Дина, ловя ртом снежинки. – Те, кто не познал любви? Или не увидел иного смысла жизни?

Улыбнувшись, качаю головой.

Динины слова звучат красиво. Даже поэтично. Но они, к счастью или к сожалению, невообразимо далеки от истины.

– Нет, детка, дело не в любви и не в смысле. Просто такова природа человека. Он не может без войны.

Нечаева поджимает губы, я вновь ловлю себя на том, что безумно хочу ее поцеловать. Хоть и занимался этим весь минувший день.

– Почему ты завязал с боями без правил? – интересуется вдруг. – Когда я уезжала, ты горел этим делом…

– С тех пор, как ты уехала, много чего изменилось, – помолчав, отвечаю я.

– Но что именно побудило тебя бросить? – не унимается. – Может, была какая-то травма? Или несчастный случай с твоим противником?

– Несчастных случаев было много. Ты знаешь, в боях без правил они не редкость, – вздыхаю. – Я относился к этому спокойно, просто в какой-то момент решил, что заслуживаю большего. Что бить рожи на потеху публике – это не предел моих мечтаний и что адреналин можно получать от других вещей.

– От каких, например?

– Ну, знаешь… – я задумчиво почесываю скулу. – Когда ты открываешь бизнес и вкладываешь в него все имеющиеся у тебя бабки, это здорово будоражит нервы.

– Могу представить, – ухмыляется.

– А еще у меня был разрыв мениска, – вываливаю все правду. – Удалось обойтись без операции, но врачи ясно дали понять: еще полгода боев – и мое колено скажет мне «пока».

– Вот оно что, – Дина понимающе улыбается. – Рада слышать, что здравый смысл возобладал над твоим буйным темпераментом.

Я хмыкаю, подсаживаясь к ней чуть ближе. В горячей воде Динино тело кажется еще более податливым и мягким. Поэтому я снова чувствую укол возбуждения, который стрелой прошивает пах.

Дина хихикает и, обхватив мою шею руками, забирается на меня сверху. Ее простой черный купальник красиво облегает упругую грудь, а прилипшие хвойные иголки художественно покрывают смуглую кожу.

– Ты изменился, Булат, – произносит мягко. – В тебе стало гораздо меньше деструктивного и больше рационального.

– Мне расценивать это как комплимент? – заламываю бровь.

– Конечно!

– Что ж, в таком случае ты тоже изменилась, Гусеничка. Теперь ты гораздо реже стесняешься и гораздо громче говоришь, – плавно скольжу пальцами по ее спине, пересчитывая выступы позвоночника.

– Громче? – удивляется. – В плане децибел?

– Нет, в том плане, что ты больше не боишься быть неудобной. Ты стала гораздо более уверенной, решительной и… более дерзкой. И мне нравится это, Дин.

Я не лукавлю. Нечаева действительно стала другой. Поначалу меня это жутко раздражало, даже злило… Ведь я привык к покладистой безотказной подруге, а спустя годы передо мной оказалась совсем иная девушка: своенравная, кусачая, с острым языком и молниями во взгляде.

Но теперь я понимаю, что именно эти перемены в Динином характере вынудили меня посмотреть на нее иначе. Увидеть то, что прежде было сокрыто от моих глаз. Будь она такой же пай-девочкой, как прежде, я бы, возможно, до сих пор был слеп.

– Наверное, я изменилась после рождения Амельки, – глядя куда-то вдаль, отзывается она.

– Думаешь?

– Да, это случилось еще в роддоме. После родов ее забрали в детское отделение и не отдавали мне целых три дня: у врачей было подозрение, что околоплодные воды могли попасть ей в легкие… В общем, пока она находилась под наблюдением, я места себе не находила. Мне выдавали ее в определенные часы, для кормления, и эти часы были для меня безумно ценными.

Я напрягаюсь, обостряя внимание. Прежде Дина не упоминала, что с рождением Амельки были какие-то трудности…

– И вот в один из дней меня направили на флюорографию. Идти пришлось долго, гораздо дольше, чем я рассчитывала. В соседний корпус, по каким-то пустынным коридорам… В общем, к тому моменту, когда я добралась до рентген-кабинета, времени у меня было в обрез: Амелию должны были привезти на кормление через двадцать минут, а впереди у меня еще был обратный путь, – Дина делает паузу, покусывая губы, а потом продолжает. – У меня было направление, я должна была заходить в кабинет следующей, и тут ко мне походит женщина, катящая инвалидную коляску, в который сидит хилый дедушка. Пустите, говорит, нас, пожалуйста, без очереди. Дескать у меня папа больной и старый, ему тяжело. И знаешь, в любой другой ситуации я бы непременно пропустила. Без всяких сомнений. Но в тот момент я отчетливо понимала, что это моя любезность будет стоить мне драгоценного времени, проведенного с дочерью, и я отказала, представляешь? Отказала старику.

– И что? Ты успела к Амелии в тот день?

– Да, – улыбается. – Опоздала всего на пять минут.

– Ты приняла правильное решение, Дин. Ведь речь шла о твоем новорожденном ребенке.

– Знаю, – кивает. – Просто в тот момент я отчетливо поняла, что больше не буду прежней.

Я притягиваю Дину к себе и целую в шею. Меня до глубины души восхищает ее внутренний стержень: она прошла путь беременности, рождения и воспитания нового человечка практически в одиночку и ни разу не попросила о помощи. Ни разу не пожаловалась, не проявила малодушие, не опустила руки. Она пожертвовала собой, своими планами, учебой в институте и привычным укладом жизни просто потому, что была должна.

Это ли не подлинная сила?

Я закрываю глаза, вжимаясь щекой в грудь Дины. Слушая, как бьется ее сердце. Она обнимает мою голову и приникает губами ко лбу. Целует. Пропускает пальцы через мои влажные волосы. А затем наклоняется к уху и тихо шепчет:

– Спасибо тебе за эту поездку. Сегодня я по-настоящему счастлива.

Вскидываю на нее взгляд. Грудь пронзает что-то горячее, острое, щемящее… Прежде я не испытывал ничего подобного. Это больше, чем страсть. Больше, чем признательность. Больше, чем преданность.

Это целый фейерверк эмоций! Яркий и ослепительный! Это гребаное желание провести всю оставшуюся жизнь с ней рука об руку. Необходимость вместе просыпаться и вместе засыпать. Жажда делить радость на двоих. Стремление быть рядом даже когда плохо, грустно, тошно, когда нет настроения или болит живот… Нужда в ее тепле, в ее улыбке, в ее нежности… Потребность быть единственным. Обещание верности в ответ.

Дина шмыгает носом, кажется, прочтя все эти чувства в моем пылающем взгляде. А затем наклоняется ниже и накрывает мои губы своими.

Завожусь мгновенно. Одной рукой стискиваю ее бедра, другой отодвигаю в сторону шторку купальника, обнажая соблазнительную грудь. Приникаю ртом к затвердевшему соску. Посасываю. Перекатываю его на языке.

Пошлый плеск воды.

Наши обоюдные стоны.

Приспускаю свои плавки, сдвигаю в сторону Динины трусики и до упора наполняю ее собой. Она ахает. Запрокидывает голову, подставляя мне шею для поцелуев.

Двигаюсь ритмично. Насаживаю ее на себя в исступленном экстазе. Наслаждение слишком сильное, слишком острое, слишком болезненное… Я не в силах долго себя сдерживать.

– Ты можешь кончать, я пью таблетки, – выдыхает Дина, не открывая глаз.

– А ты? – хриплю я, понимая, что у меня в запасе секунд десять, не больше.

– Я… Я… Я уже…

Последнее слово срывается с ее губ протяжным воплем, а затем я ощущаю призывную пульсацию ее влагалища вокруг моего члена.

– Дина, блядь… – шиплю сквозь зубы. – Это слишком охуенно!

Глава 49. Влияние Дины.

Дина

– Да. Нет. Нет, обещать ничего не могу. Мы подумаем, – отрывисто бросает Булат, прижимая мобильник к уху. – Ладно, на связи. Пока.

Оборвав вызов, он откладывает мобильник на стол и коротко выдыхает. Его брови сведены на переносице, а между ними видна глубокая складка. Обычно она возникает, когда Булат чем-то расстроен или озадачен.

– Все в порядке? – осторожно интересуюсь я, убирая со стола посуду.

Мы только что закончили ужинать. Болтали, смеялись, обменивались нежностями… А потом Булату позвонили, и он резко посерьезнел.

– Да, нормально, – кивает он, все еще плавая в собственных мыслях.

– Кто это был? – решаю дать волю любопытству.

Булат втягивает воздух через ноздри. Проводит ладонью по лицу, будто стирая с него налет мрачности, и, вскинув на меня глаза, отвечает:

– Отец.

– Что? – рука с тарелкой замирает на полпути к раковине. – Твой отец? Я не знала, что вы общаетесь…

Семейная драма Кайсаровых известна мне давным-давно. Отец ушел от матери, когда Булату было восемь, и на какое-то время забыл про сына. Потом опомнился, осознал свою ошибку, начал активно вовлекать Булата в общение, но тот уперся рогом. Его детская обида за разрушенную семью была слишком велика.