Татьяна Никандрова – Бесчувственный. Сердце на части (страница 30)

Деловой разговор подходит к логическому завершению, и я, не мешкая, поднимаюсь на ноги. В последнее время из-за работы мне приходится довольно часто общаться с отцом, но это вовсе не означает, что я забыл прошлое и воспылал к нему сыновьими чувствами. Скорее, это просто нейтралитет во благо нашего с пацанами дела.

– Спасибо за содействие, – одергиваю пиджак. – Твой процент мы тоже заложим.

Я знаю, что для отца это сущие копейки, но для меня это дело принципа.

– Я же сказал, мне ничего не нужно, – напоминает он.

Я не вступаю в полемику. Зачем? Я уже все для себя решил.

Подхватываю сумку с ноутбуком и документами и направляюсь на выход, когда в спину снова прилетает голос отца:

– Булат, я слышал, у тебя существенные перемены в жизни.

Застываю. Хмурюсь. Медленно оборачиваюсь:

– О чем ты?

– Я надеялся, ты сам расскажешь, но ты, похоже, не из болтливых, – он встает с кресла и, обогнув массивный стол, движется мне навстречу. – Я знаю, что с недавних пор у тебя есть дочь.

Да чтоб его… И откуда ему это известно?

– На выходных я был в гостях у Южаковых. Лиана мне рассказала, – будто прочитав мои мысли, продолжает отец. – Каково же было мое удивление, когда я осознал, что у меня есть внучка.

Зашибись, че. А тетя Лиана откуда про Амелию прознала? Неужто Демид разболтал? У него с мамкой довольно доверительные отношения… Или, может, Гассен своей матери рассказал, а та с сестрой поделилась? Это тоже не исключено. Ну или, как вариант, моя мать растрындела всему свету. Короче, здесь концов уже не отыщешь. Слишком много людей в курсе моей ситуации.

– Ну да, – помолчав, подтверждаю я. – Так вышло, что у меня есть дочь.

– Полагаю, ты дашь ей свою фамилию? – во взгляде отца зажигается нечто суровое, непримиримое, властное.

– Думаешь, стоит? – испытующе смотрю на него.

Я уже запустил процесс переоформления документов Амелии, но мне почему-то любопытно, что ответит отец.

– Конечно, – в его голосе звенит сталь. – Твой ребенок должен быть твоим. И по документам тоже.

Я молчу, обдумывая его мысль, которая до смешного совпадает с моими собственными доводами.

– Я так понимаю, с матерью девочки ты не в отношениях? – батя, кажется, всерьез намерен докопаться до истины.

– А вот это уже тебя не касается, – обрубаю я, очерчивая границы.

– Я твой отец, Булат. И могу помочь.

– А мне не нужна твоя помощь, ясно?! – огрызаюсь неожиданно зло. – Когда была нужна, тебя не было рядом. А сейчас я уже вырос и вполне справляюсь сам. Так что извини, сеанс откровений окончен.

Выплюнув эти едкие слова, я разворачиваюсь обратно к двери, намереваясь как можно быстрее покинуть этот гребаный кабинет, когда отец произносит то, чего я ни разу в жизни от него не слышал:

– Прости меня, Булат.

Я снова застываю как вкопанный. Но оборачиваться не спешу.

– Я совершил ошибку, прервав наше общение, и жалею об этом каждый божий день. Знаю, я не был образцовым отцом, но прошу дать мне шанс. Еще один шанс. Я больше не подведу.

Бля-я-ядь… Ну чего он доебался, а? На кой черт мне его извинения? Он опоздал с ними лет этак на десять!

– Ты мой сын, Булат. И теперь, когда ты тоже стал отцом, я думаю, ты понимаешь, насколько глубоки и неискоренимы чувства к собственному ребенку. Я знаю, что обидел тебя. Знаю, что поступил нечестно. Но я прошу простить меня, ибо за минувшие годы я действительно многое осознал.

Досада, горечь, детская тоска, перемешанная с ощущением беспомощности… Я не хочу испытывать эти чувства, но они, вопреки приказам мозга, все равно просачиваются в душу.

Глупо отрицать очевидное: меня триггерят его слова. Они вытаскивают наружу то давнее, ноющее, застарелое, затянутое сетью зарубцевавшихся шрамов, что я таскал в себе с детских лет.

Хотел бы, я чтобы отец произнес эти слова раньше? Когда мне было восемь, девять лет? Да, черт возьми! Хотел бы! Но тогда он молчал. Лишь задаривал меня дорогими игрушками и наезжал на мать из-за того, что она якобы запрещает мне с ним общаться.

Но, с другой стороны, могу ли я сам претендовать на роль идеального папаши? Меня не было рядом с Амелией два гребаных года. Конечно, я привык обвинять в этом Дину, но… Что, если виновата не она одна? Что, если ее решение было лишь ответной реакцией на мое поведение? На мою холодность, на мое безразличие и душевную слепоту?..

Что, если ей и впрямь было больно, а я не видел эту боль, чересчур увлекшись собой, Глорией… Да кем угодно, только не Диной!

Она была мне другом. Хорошим верным другом. А кем был ей я? Чуваком, который трахнул ее по пьяни, а потом слился, сославшись на потерю памяти?

Блядь… И я еще всерьез задавался вопросом, почему она скрыла от меня правду?

Изо рта вырывается горький смешок, и на секунду я прикрываю веки. Какой же дебильной порой бывает жизнь. Особенно – моя.

– Булат, ты в порядке? – отец подступает ближе и заглядывает мне в лицо.

В глаза бросается сеть морщин, лучиками разбегающихся от уголков его темных глаз. Седина, прочно обосновавшаяся на висках и плавно захватывающая всю остальную голову. Тревога в направленном на меня взгляде. И острое желание преодолеть разделяющий нас барьер.

– Я не в отношениях с матерью Амелии, – хрипло отвечаю на ранее прозвучавший вопрос. – Но я… запутался…

Отец медленно кивает. Так, будто сразу понял истинный смысл моих слов. Уловил скрытое в них беспокойство.

– Да уж, – вздыхает. – На свете столько хороших женщин, не так ли? Одни из них потрясающе красивы, вторые – впечатляюще умны, а из третьих получаются прекрасные жены и матери. Мы, мужчины, реагируем то на одно, то на другое, ищем недосягаемый идеал… Но проблема в том, что все эти достоинства не имеют никакой ценности, если женщина не стала по-настоящему твоей. Не запала в душу. Не ранила сердце. Иногда это трудно понять, запутавшись в дебрях страсти, но страсть, к счастью, кратковременна. Она проходит, и тогда у тебя появляется возможность осознать: твое это или не твое. Прежде, чем ты совершишь нечто непоправимое.

Речь отца запутанна и лишена конкретики, но я, как ни странно, различаю суть. И она мне откликается, потому что схожа с моими собственными размышлениями. Пускай сумбурными и противоречивыми, но все же настигающими меня каждый день.

Я совершил много ошибок. Чертовски много. И самое хуевое, что страховки у меня нет: я снова могу ошибиться. Но стоит ли руководствоваться страхом в принятии столь важных решений? Или лучше рискнуть и поставить на кон все, что есть?

– Мне пора, пап, – дернув подбородком, выныриваю их будоражащих раздумий и концентрируюсь на реальности. – Совещание через час.

– Конечно, иди, – он хлопает меня по плечу, уступая дорогу, и почему-то улыбается.

Я шагаю за дверь, на ходу застегиваю пуговицу пиджака и вдруг осознаю, что впервые за много-много лет назвал его «папа».

Глава 32. Ультиматум.

Булат

– Как думаешь, Марк и Ари скоро будут планировать ребенка? – спрашивает Глория, стоя перед зеркалом и водя кисточкой по лицу.

– Без понятия.

Сажусь на кровать и принимаюсь натягивать чистые носки.

– Ты не обсуждал с ним эту тему?

– Нет.

– Не интересно?

– Ничуть.

Глория поворачивает голову и одаривает меня каким-то странным взглядом. Со смесью любопытства и осуждения. А затем вновь отворачивается к зеркалу и продолжает орудовать кисточкой, нанося макияж.

– Насколько я знаю, Марк довольно быстро сделал Ари предложение, не так ли? Наверное, сильно ее любил.

Сука. Неужели она опять начинает?

Для меня не секрет, что Глория хочет замуж. Да это в принципе ни для кого уже не секрет. Она говорит об этом довольно часто и открыто, вот только я не понимаю: на хуя?

Жениться в ближайшие годы я точно не собираюсь. О чем честно и прямо ей сообщил. Однако девушка никак не угомонится. Все капает и капает мне на мозги. Будто от ее постоянных нападок что-то может измениться.

– У каждого своя жизнь, – сухо роняю, приближаясь к вешалкам с футболками. – И свой взгляд на отношения.

Сегодня мы собираемся на день рождения к вышеупомянутому Марку. Настроение, в целом, ровное, но наше с Глорией общение не задалось с самого утра.

Она проснулась в дурном расположении духа и начала пилить меня по поводу отпуска, который я обещал взять, но так и не взял. Потом переключилась на тот факт, что мы давно не навещали ее родителей. Ну а сейчас в качестве вишенки на торте решила потрепать мне нервы намеками на женитьбу.

Охуенно, блядь!