Татьяна Миненкова – Королева меняет цвет (страница 8)

Елисей отворачивается. В произошедшем он винит себя: сделал неправильный выбор, не проконтролировал ситуацию, недооценил противника. Моя эффектная выходка бросила тень на его репутацию лидера, но мне-то до этого что?

Пока Лис молчит, в разговор вступает Катя – та самая ладья с цветными прядями:

– И тебе их не жалко?

– А им меня? Что-то я сомневаюсь, что, окажись я после вчерашнего в больнице с синяками и переломами, хоть кто-то примчался бы туда меня жалеть.

Катя пожимает плечами, подтверждая, что из них точно никто бы не примчался, но я это и так знала.

– Не было бы ни синяков, ни переломов, – с мрачной досадой признаётся Лис, подтверждая если не своё одобрение вчерашнего, то как минимум молчаливое согласие.

Ашки просто хотели меня запугать и отомстить, а Князев предоставил им такую возможность, не подумав, что страх и отчаяние – слишком мощные мотиваторы. Они стирают границы дозволенного, открывают ворота жестокости, которую в приличном обществе принято держать под замком.

Атмосфера в директорском кабинете накаляется: Пётр Сергеевич, имеющий за куцый хвостик на голове прозвище Чиполлино, с трудом отражает атаки разъярённых родителей. Каждая его реплика тише и короче предыдущей.

Судя по визгливому голосу, больше всех старается мать Полуяновой. Это и немудрено: именно в Ксенькины руки я вчера швырнула шашку, она ведь ближе всех к двери стояла – молотила по ней кулаками, считая, что загнала меня в ловушку. Но именно в ловушке рождается стратегия. Там где кажется, что выхода нет, открываются новые пути к победе. Мне давно об этом известно.

Теперь Ксенькина мать считает, что загнала в ловушку несчастного Чиполлино. У осинки не родятся апельсинки. Отчего-то мне кажется, что у директора тоже имеется козырь в рукаве. Не дымовая шашка, конечно, но тоже нечто серьёзное. Вопрос только, в чью пользу?

– …Ей вообще место в тюрьме, а не за школьной партой! Мы напишем петицию! Поднимем такой общественный резонанс, что всей школе не поздоровится!

После подобного фантазия уже рисует мне триумфальное возвращение в родной «В» класс. Я вернусь как победительница, как настоящая героиня, побывавшая среди врагов и поставившая их на место. Нужно потренироваться скрывать счастливую улыбку, чтобы выглядело так, будто в моей победе нет совсем ничего выдающегося. Выглядеть невозмутимо, пока одноклассники будут аплодировать мне, как кинозвезде, получающей Оскар.

Что-то мама долго не появляется, а следовало бы. Иначе вопли Полуяновской мамаши приведут меня не в «В» класс, а в отдел полиции. Хмурюсь, понимая, что родительнице в очередной раз не до меня, а козырь в рукаве Петра Степановича может не понравиться не только врагам, но и мне само́й.

Козырь Петра Степановича я узнаю́ по звуку чётких и уверенных шагов, когда он поднимается по лестнице. Свет из высокого окна падает на идущего со спины, а мне слепит глаза, но недовольное лицо мужчины я могу представить себе и так.

На нём чёрный деловой костюм и рубашка с галстуком. Идущий к нам человек почти такой же монохромный как я. Мы похожи настолько, что я кажусь его уменьшенной копией в женском варианте. Когда-то я страшно гордилась этой схожестью, но со времён развода это обстоятельство стало раздражать.

У кабинета отец коротко кивает мне и замершим в недоумении одноклассникам. Дёрнув на себя дверную ручку, входит в директорское логово без стука.

Напряжённо замираю, и вся превращаюсь в слух. Судя по повисшей в коридоре тишине – не я одна. Лис хмурит брови, а свободная от стопки учебников рука сжата в кулак.

– Здравствуйте, Александр Викторович! – Чиполлино радуется появлению моего отца, словно тот – Дмитрий Донской, пришедший на Куликовскую битву, чтобы положить конец татаро-монгольскому игу.

Представление о том, как сильно ошарашено иго засевших в кабинете мамаш немного поднимает мне настроение, но не настолько, чтобы ослаб напряжённый узел, в который стянуло внутренности.

– Надеюсь, причина, по которой я должен был в срочном порядке отложить судебное заседание достаточно серьёзна? – без приветствий холодно бросает Александр Романов.

Он умеет делать подобные заявления максимально устрашающе, даже когда на нём нет чёрной мантии и белого воротника. Так вышло, что мой отец ещё и председатель городского суда. Тем, кто притих в директорском кабинете, об этом прекрасно известно. Матери Полуяновой – точно. Но она ошарашена его внезапным появлением не меньше остальных. Я тоже не представляю, зачем отец явился сюда, и чем чревато для меня его вмешательство.

– Дело в том, Александр Викторович, что родители учеников требуют перевести вашу дочь в другой класс или школу, – спокойно объясняет директор, а в его голосе проскальзывают самодовольные нотки: он счастлив, переложив проблему с больной директорской головы на здоровую судейскую.

Эта фраза служит сигналом к старту коллективного ябедничества: голос подают сразу несколько мамаш:

– …Аниса плохо влияет на наших детей! У них теперь плохие оценки по алгебре!

– Она вносит раздор! А выпускной класс – самый важный! Им к поступлению готовиться надо, а не разборки устраивать!

– Вчера она отравила одноклассников дымовой шашкой!

Все эти жалобы звучат одновременно, перебивая друг друга. Каждый намерен донести свою точку зрения до нового участника развернувшейся за дверью драмы.

– Мне об этом известно, – он отвечает спокойно, но голос хорошо слышен сквозь гомон.

Удовлетворённо хмыкаю. Ещё бы ему не было известно. Наверняка Ксенька в красках рассказала, как сильно ей не понравилась дымовая шашка. За прошедшее после развода время отец едва ли перемолвился со мной парой слов, и в школе ни разу не появлялся. Так из-за кого он явился теперь: из-за Ксеньки? Её мамаши? Моей матери? Меня?

– И ты считаешь, что это нормально?! – тут же вскидывается Полуянова—старшая, недальновидно вынося семейную ссору на всеобщее обозрение. – Что, если в следующий раз Ксюшу увезут в больницу из-за очередной эскапады твоей дочери? Аниса должна учиться в другом…

Она не успевает закончить предложение, потому что папа раздражённо, но веско перебивает:

– Аниса будет учиться в «А» классе. – Каждое слово звучит, словно удар тяжёлого молотка. Он таким тоном на работе приговоры выносит, отправляя людей в колонии. – Это моё решение, и что бы вы ни думали об этом, и куда бы ни жаловались, оно не изменится.

Прикрываю веки. Слишком хорошо понимаю, что это значит. То, что сказанное – точка. Теперь хоть взорви я школу, хоть сожги дотла, хоть обрей Полуянову наголо – это ничего не изменит.

– Но из-за её выходок наши дети… – начинает кто-то, знающий Александра Романова не так хорошо, как я.

Он обрывает говорящего коротким и твёрдым:

– Выходок больше не будет.

Блин-малин. На его месте я не была бы так уверена. Даже если учиться я буду с ашками, точно знаю, что сумею обеспечить им при этом максимальный дискомфорт.

Для остальных присутствующих папино заявление звучит убедительно. Лис сотрясается от беззвучного смеха. Он только что осознал, что всё оставшееся до конца учебного года время я проведу в его классе, и теперь в его смехе мне мерещится что-то истерическое.

Отвлёкшись на Князева, пропускаю окончание митинга в директорском кабинете и возвращаюсь в действительность лишь тогда, когда передо мной возникает отец.

– Идём, Ниса, – заявляет он безапелляционно и проходит мимо так, словно я дрессированная собака, которая обязательно за ним последует.

За то время, что мы не общались, папа забыл, с кем имеет дело. Но я буду не я, если не напомню. Дерзко фыркаю:

– У меня уроки.

– Нет у тебя сегодня уроков. – Он оборачивается, смотрит пристально прикидывает, чего от меня можно ожидать. – Вы пятеро выживших на сегодня освобождены.

– Значит, у тебя судебные заседания. – Я пожимаю плечами.

Сама не понимаю, хочется мне с ним идти куда-то и разговаривать, или нет. Имей я определённое мнение на этот счёт: сбежала бы. Но я стою, смотрю, взвешиваю необходимость разговора после долгого перерыва.

– С ними я как-нибудь разберусь, – он усмехается, и эта усмешка помогает желанию поговорить перевесить стремление умчаться отсюда так быстро, чтобы он только подошвы моих ботинок видел.

Поэтому я всё же плетусь за отцом, почти волоча за собой сумку по полу. Послушно сажусь на заднее сиденье блестящего чёрного джипа. Молчу, отворачиваясь к окну. Оказавшись за рулём, отец делает несколько звонков, суть которых сводится к тому, что в ближайшие пару часов он на работе не появится. Он не спрашивает – ставит в известность, предоставив помощнику разбираться с теми, чьи дела были назначены на это время.

Мысленно прокручиваю то, что услышала у директорского кабинета, пытаясь понять, что же из сказанного отцом сильнее всего меня зацепило. Наконец, догадавшись, интересуюсь:

– Решение о моём переводе в «А» класс было изначально твоим?

– Да, Ниса, – негромко отвечает он.

От его ответа внутри разливается злость – густая, чёрная и липкая как смола. Это он решил. Вот так просто: взять и одним махом испортить мне жизнь. Дважды. В салоне спокойно. Негромко урчит мотор. Радио выключено. Звуки с улицы не проникают внутрь благодаря хорошей шумоизоляции.

Внешне я тоже остаюсь невозмутимой:

– Почему?

Вместо того чтобы ответить, отец останавливает машину у кафе-кондитерской и предлагает: