Татьяна Миненкова – Королева меняет цвет (страница 4)

Лис смотрит со скепсисом. Не верит? Ещё бы, главная оторва школы не может противостоять матери. Но я правда не могу. Мама и без того натерпелась и из-за меня, и из-за отца. Кто-то из нас троих должен остановиться первым. Возможно, мне удастся переубедить её не скандалом, а как-то иначе.

– А не будет как прежде, – произносит, наконец, Князев то, что я и сама понимаю, просто верить в это не хочу. – Если пришла к нам, то мои ботаники, это теперь и твои ботаники тоже. Тебя никто не тронет, если ты станешь одной из нас. Учёбы это тоже касается, мне не нужно, чтобы твои оценки тянули вниз статистику остальных. И любое сомнение я буду трактовать не в твою пользу, не обессудь. Слишком компрометирующее у тебя прошлое, Романова.

Это звучит пафосно, но искренне и честно. Кажется, на радость Полуяновой, я всё-таки выйду отсюда в слезах.

– Не хочу быть одной из вас, – вырывается у меня неожиданно севшим голосом.

Всё это слишком неожиданно и неправильно, слишком несвоевременно и не нужно. Словно в кошмаре, который никак не желает заканчиваться.

– Думаешь, я хочу, чтобы ты ею была? – раздражённо отзывается Елисей. – Мне проблемы нужны меньше всего. Тем не менее, ни у одного из нас нет выбора.

Сложно не признать его правоту, и я молчу, сдерживая непрошеные слёзы. Ладони Князева едва касаются предплечий, но напряжение давит так сильно, словно планирует пробить мной пол. Решив, что разговор на этом окончен, Лис резко произносит:

– Идём, на химию лучше не опаздывать.

Он подталкивает к выходу, поторапливая, а я плетусь на автопилоте, осознав, наконец, в каком противоречивом положении оказалась. Но через секунду, когда выхожу в полупустой коридор, оно становится ещё более противоречивым, потому что, подняв глаза от протёртого линолеума, я встречаюсь взглядом с Тимуром.

Застываю, отчего идущий следом Князев почти наступает на меня и снова касается моего плеча, удерживая наше общее равновесие. Тим смотрит на меня, потом на Лиса, потом снова на меня. В его взгляде настоящий водоворот сомнений и немой вопрос: какого чёрта происходит?

Стою между ними, совершенно растерявшись. Зависнув, словно скрепка между одинаковыми полюсами разных магнитов – нам такой опыт на физике показывали. Нужно объяснить всё Шестакову, но если заговорю с ним – Лис посчитает, что я отвергла его предложение. Блин-малин. Не день, а кошмар какой-то. В напряжённом молчании проходит почти минута. Тим первым отводит взгляд, но я успеваю уловить в нём разочарование.

– Идём, – повторяет Князев, когда Шестаков удаляется в противоположную сторону коридора, а за довольную улыбку, появившуюся на его губах, мне хочется ему вмазать. Он усугубляет ситуацию, добавляя: – Ты сделала правильный выбор.

Ворчу, снова уставившись на собственные кроссовки:

– Я не выбирала.

В кабинет химии мы входим одновременно с учителем. Звонок уже прозвенел, поэтому о том, чтобы продолжить ругань или обсуждение причин моего внезапного перевода нет и речи. На этом уроке шепотков и записок почти нет – ботаники будто бы по-настоящему увлечены уроком, а химику до моего перевода из одного класса в другой дела нет. На его занятиях даже вэшки ведут себя смирно – слишком сложно пересдавать Оксиду Петровичу двойки, который он безжалостно шпарит сразу в журнал.

Но мне сосредоточиться на теме урока слишком сложно, хоть Кирилл в этот раз и не пихается локтями. Я сочиняю сообщение Тиму, чтобы он понял и объяснил остальным: мой переход временный, и я обязательно вернусь, как только смогу. На занятии сурового химика телефон лучше не доставать, но он жжёт карман джинсов, словно покрыт кислотой, и я едва держусь, чтобы, наплевав на обещание, данное Лису, не нарушить правила.

– Степан Петрович, можно выйти? – поднимаю я руку, поддавшись желанию написать Шестакову прямо сейчас.

Возможность объясниться с ним и обеспечить себе возможность вернуться в свой класс, ускользает с каждой секундой. Словно в песочных часах, отсчитывающих время до момента, когда это станет невозможно, осталось несколько песчинок. Оксид Петрович хмурится, но кивает:

– Иди, Романова.

Пулей вылетаю в коридор, но достав смартфон, обнаруживаю, что из чата вэшек я теперь исключена. Блин-малин. Печатаю Тиму: «Из-за вчерашнего мама перевела меня к ашкам. Мне нужно время, чтобы разобраться с этим и вернуться». Но сообщение не отправляется, потому что Шестаков меня заблокировал.

Прикрываю веки и дышу, считая до десяти. Не помогает. Прислоняюсь спиной к холодной стене коридора. Опускаюсь на корточки между горшков с раскидистыми папоротниками и опускаю голову на руки. Меня словно на половинки разорвало. Я ведь теперь не там и не здесь. Одними – отвергнута, другими не принята. Как всё могло так сильно измениться за один день из-за какой-то злополучной жвачки?

Остаток урока досиживаю, мрачно уставившись в одну точку на исписанной формулами доске. Даже звонка не слышу, а на перемене пытаюсь сама найти Тима, но встречаю лишь Ирку Константиновскую, но на безрыбье и она подойдёт:

– Кось, что за ерунда происходит? – набрасываюсь я на неё, потому что лучшей защитой всегда считала нападение.

Мы не подруги, и никогда ими не были. Но Ирка – ладья. Она не только подчиняется Шестакову, но и участвует в принятии решений. Таких, как удаление моего номера из классного чата. Она недоумённо хмыкает:

– Это ты объясни, Ниса. Ты ни с того ни с сего переводишься к ашкам, оказавшись своей среди наших врагов. Что мы должны думать, по-твоему?

– А вы не должны были думать, – зло выплёвываю я. – Вы должны были спросить, но решили исключить меня не разбираясь.

Ирка всё ещё опасается меня – это радует. Она нехотя признаётся:

– Это Тим решил, Ниса. С него и спрашивай.

– А где он?

Не собираюсь рассказывать, что Шестаков меня заблокировал, но она понимает и так.

– Ушёл сразу после второго урока и вряд ли сегодня ещё появится.

Хмурюсь. Бегать за Тимом я не стану. Тренировок тоже сегодня нет, поэтому разговор с Шестаковым, судя по всему, откладывается.

Следующий урок – информатика. У каждого свой стол и монитор, в который можно уткнуться, чтобы не смотреть на скучные ботанские лица. В отличие от других предметов, информатика мне даётся легко. И базы данных, и веб-разработка интуитивно понятны, даже напрягаться особо не приходится.

Зато на большой перемене в столовой я снова оказываюсь в поле зрения Полуяновой и пары пешек из её свиты.

– Что, Романова, решила попробовать в нашем классе научиться чему-то большему, чем бить стёкла и драться? – усмехается Ксенька.

В окружении двух своих прилипал, она ощущает себя комфортно: вчерашнее происшествие успело выветриться из её полупустой головы, а от нового, как ей кажется, её теперь страхует моя принадлежность к ашкам. Но ведь не страхует. Совсем не страхует. На самом деле я настолько измотана сегодняшними событиями, что практически себя не контролирую.

– Я смотрю, Полудурошная, у тебя новая причёска? – выдавливаю я слащавую улыбку. – Тебе очень не идёт. Но так уж и быть, походи немного. До следующего раза.

В подтверждение угрозы выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь и обхожу Ксеньку по широкой дуге.

– Не будет следующего раза, Ниса-крыса. – Так же неискренне, как и я, улыбается Полуянова. – Лис больше не позволит тебе выкинуть ничего подобного.

– Как будто мне требуется его позволение, – фыркаю я, покупаю булочку с сахаром и гордо ухожу. Так, словно всё ещё королева, только теперь непонятно чего и кого.

Но отщипывая пальцами кусочки теста, понимаю, что Князева отчего-то по-настоящему опасаюсь. Даже сильнее, чем Шестакова, хотя Лис мне даже почти не угрожал. Он вообще – ботаник, бояться которого глупо. И тем не менее есть в нём что-то такое, из-за чего я предпочла бы держаться подальше.

Но сильно подальше не получается. На истории Князев снова оказывается на второй парте, за моей спиной, и хотя он совершенно никак не привлекает внимание, мысли то и дело возвращаются к нему.

Почему Елисей не позволил ашкам раздавить меня, прежде чем сказал своё «хватит»? Шестаков на его месте сделал бы прямо противоположное. А Князев пообещал, что меня никто не тронет, правда, цену за это попросил слишком высокую, по моим меркам. И всё же, его поведение остаётся совершенно непонятным и противоестественным.

– Романова, ты слушаешь вообще? – возмущённо интересуется историк, за фамилию Трофимов имеющий прозвище «Трофим».

Знает ведь, что из его рассказа я не уловила ни слова, так зачем спрашивает? Отзываюсь мрачно:

– Вообще слушаю.

Я всегда так отвечала, когда училась в «В» классе. Остальные отвечали еще хуже, иногда даже матом. Но на фоне ботаников, Трофим внезапно решает меня выделить и ехидно интересуется:

– Ну так и расскажи нам, о чём я только что говорил. Почему Россия вступила в Первую мировую войну?

Блин-малин. Первая – это вообще какая? Я могу в подробностях поведать ему историю первой войны за Азерот от древних времён до эпического падения Штормграда3, а вспомнить причины Первой мировой, оказывается, сложновато.

– Завоевание новых территорий? – предполагаю я, проводя параллели с конфликтами игрового мира.

За спиной раздаются смешки. Не сомневалась, что ботаникам известно о Первой мировой всё, и даже больше. Полуянова даже демонстративно руку подняла.