Татьяна Миненкова – Королева меняет цвет (страница 3)

– Исторические события не могут пройти мимо творческих людей, – вещает тем временем Валерьянка. – Революции, войны, оставляют след не только в сердцах людей, но и в литературе…

Она не повышает голос, как Раиса Степановна – классная вэшек, за пристрастие к крикам имеющая прозвище «Рупор». Там другие порядки – кто громче, тот и прав. Но у ашек в тишине показательно шуршат записки и шепотки. Все ждут перемены, как момента, когда можно будет обрушиться на меня одномоментно.

– В творчестве Михаила Булгакова нашли своё отражение и Гражданская война, и Октябрьская революция, и период репрессий. Именно поэтому описание некоторых событий в его романах пронизано личными эмоциями…

Валерия Дмитриевна, как ни в чём не бывало, продолжает урок, а я слежу за тем, как курсируют записки и вибрируют телефоны. Трафик ожидаемо замыкается за моей спиной. Именно оттуда поступают команды пешкам. Слон-Кирилл тоже участвовал бы в обсуждении моей участи, но лишён этого права из-за того, что предмет обсуждения так некстати занимает место рядом с ним. Он компенсирует это несколькими тычками локтем, но тут же получает не менее болезненные тычки в ответ.

– В текстах «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты», он исследует темы власти, свободы и человеческой природы на фоне революционных изменений…

Меня не беспокоит ви́денье революции Булгаковым. Гораздо важнее та революция, что назревает прямо здесь, в этом классе. В том, что ашки не примут королеву вэшек, я не сомневаюсь ни секунды, но есть ещё один вопрос, который не даёт мне покоя.

То, как воспримут моё отсутствие мои, теперь уже бывшие, одноклассники. И получится ли вернуться обратно, когда я сумею убедить маму отказаться от этой глупой затеи? Хочется думать, что всё это ненадолго и вскоре жизнь станет прежней, а этот день забудется, словно страшный сон.

Мрачные мысли кружат в голове воронкой смерча, сметающего все надежды на своём пути. Не оттолкни я вчера Тима, можно было бы попросить его о помощи, но если попрошу Шестакова теперь, после несостоявшегося признания, буду чувствовать себя обязанной, а это ни одному из нас не нужно.

– Булгаков столкнулся с цензурой и репрессиями со стороны власти. Его пьесы часто запрещались или подвергались значительным изменениям. Это привело к тому, что он начал использовать аллегории и символику для передачи своих идей…

Блин-малин. В моём случае никакие аллегории не помогут. Надвигающейся перемены, когда я останусь с новыми одноклассниками один на один, я жду с тревогой. Учащается пульс, а мышцы ноют от напряжения. Впервые сижу так ровно, словно целиком проглотила метровую линейку. Все силы уходят на контроль – показать страх я не могу. Нет у меня такой роскоши. Заметят, что боюсь – растопчут.

Впервые урок походит так быстро, а под трель звонка я всё же вздрагиваю, но надеюсь, что никто из присутствующих этого не заметил.

– Урок окончен, домашнее задание на доске. – Валерьянка захлопывает журнал и, стуча набойками каблуков, покидает класс.

Правильней было бы выскользнуть следом, но едва я, скинув в сумку учебник и тетрадь, делаю вдоль прохода несколько шагов, путь загораживает высокий и крепкий мальчишка с усыпанным родинками лицом. Эти пятна делают его похожим на леопарда, но по иерархии он – конь. Тот, кто может перепрыгивать остальные фигуры и контролировать те клетки на поле, которые для других недоступны. Интересуется с ухмылкой:

– И каким ветром к нам занесло саму Романову, не желаешь объяснить?

Это на уроках одиннадцатый «А» – интеллигенция. На самом деле, школьники все одинаково задиристы, одинаково дисциплинированы и одинаково жестоки. Разница лишь в том, что вэшкам тон задаёт хулиган – Шестаков, а ашкам – интеллектуал – Князев. И Лис выбрал позицию невмешательства, позволив другим поизмываться надо мной, прежде чем сделает это сам.

– Скорее всего, тем самым, который унёс твои мозги, – усмехаюсь я, повыше задирая подбородок. Невозмутимо достаю из кармана розовый кубик жвачки и кладу в рот. – Я здесь чтобы добавить немного мрачного очарования в вашу скучную тусовку.

Оппонент скалит зубы. Его зовут Никита, и он занимается в секции рукопашного боя. Удастся ли довести его до драки? Короли и королевы никогда не опускаются до рукоприкладства, но здесь я не королева, и даже не пешка. Я – изгой. Лишняя фигура. Неуместная. Неправильная и неподходящая по цвету.

– Тебя в нашем классе никто не примет, – отзывается Никита, скрестив на груди руки. Он чувствует поддержку, а я, наоборот, ощущаю движение за своей спиной и понимаю, что окружена. – Проваливай.

– Когда мне станет интересно твоё мнение на этот счёт – я спрошу. А пока, сам отойди с моего пути. – Делаю шаг ближе, собираясь протиснуться между ним и одной из парт. – Быть частью вашего скучного стада в мои планы не входит.

Идея побега была провальной изначально – Никите ничего не сто́ит схватить меня за руку и одновременно с этим, окончательно загородить проход:

– Мы не закончили разговор.

– Я его с тобой и не начинала.

Сдавленную кожу на запястье щиплет и жжёт. Держусь, чтобы не поморщиться – не собираюсь радовать зрителей признанием собственной боли. Собираюсь, наплевав на правила, ударить Никиту в какое-нибудь уязвимое место, но со спины раздаётся спокойное:

– Хватит.

Князев должен был произнести это слово после того, как даст своим прихвостням возможность проверить мою реакцию на происходящее. После того как все присутствующие, и он сам, сполна насладятся моей беззащитностью. И я стараюсь не показать удивления тем фактом, что он сказал это гораздо раньше, чем мог бы.

3.Кошмар

26 сентября, четверг

Повинуясь одному слову, новые одноклассники выходят из класса причём так торопливо, словно внезапно осознали, что где-то их очень ждут. Последней покидает помещение Полуянова. Остаемся только Лис и я, ожидающая, пока он объяснит причину этого театра. Вместо того чтобы что-то объяснять, Князев сухо интересуется:

– Что происходит, Романова? Это опять какие-то ваши выходки с Шестаковым? Тебе мало вчерашнего?

Ростом Елисей значительно превосходит, но он наклоняется ко мне, чтобы предоставить возможность распознать его эмоции: недоумение, возмущение, злость. Зелёные глаза поблёскивают за стёклами очков. Раздражённо дёргается уголок губ. Веснушки чётко обозначились на высоких бледных скулах.

– Тебе забыла отчитаться в своих действиях, – вскидываюсь я, упирая ладони в бока. – Никакие это не выходки. Не ищи подвоха там, где его нет, Князев, и ни у кого не будет проблем.

Он смотрит так пристально, словно желает глазами проковырять во мне дыру.

– Там где ты, Романова, всегда есть проблемы. И я ещё раз спрашиваю: какого рожна ты забыла в моём классе?

– Мне не доставляет удовольствия находиться в толпе ботаников, которую ты гордо именуешь своим классом. – Выдуваю из жвачки огромный розовый пузырь и, лопнув зубами, втягиваю обратно в рот. – И я тоже ещё раз повторяю: не трогайте меня, и я не стану трогать вас. Представьте, что меня здесь нет.

Посчитав разговор оконченным, спешу к выходу. Даже успеваю открыть дверь, но Князев догоняет парой широких шагов, захлопывает дверь перед моим носом и за предплечья разворачивает к себе.

– Нет, Романова, – зло выплёвывает он. – Так не пойдёт. Ты понимаешь, что я должен был сделать с тобой после того, как ты вчера довела нашу Ксюху до слёз?

Понимаю. В лучшем случае точно такая же жвачка должна была оказаться в моих волосах. В худшем – не знаю, и не уверена, что хочу знать, на что хватит его или Ксенькиной фантазии. Полуянова ведь ждёт, что я выйду из кабинета в слезах. Возможно, этому ещё суждено случиться. Понятия не имею, что у Лиса на уме.

– Наверное, ты должен был научить вашу Ксюху держать на замке свой грязный рот? – дерзко предполагаю я, а его ладони стискивают предплечья сильнее.

– Нет, Романова, – на этот раз он говорит с демонстративным спокойствием. С точно таким же угрожающим спокойствием со мной вчера вечером мама разговаривала, поэтому мурашки по позвоночнику пробегают идентичные. – Или ты прекращаешь этот театр, и мы говорим начистоту, или я делаю то, что должен.

– И что же ты сделаешь?

Когда он вот так наклоняется, а я, наоборот, задираю голову вверх, чтобы бесстрашно выдержать тяжёлый взгляд, мы оказываемся друг к другу слишком близко. Так же непозволительно близко, как вчера с Тимом, и всё же по-другому. Князев пахнет иначе: летом – морским бризом и горячим песком, сухим солёным ветром и свежескошенной травой, спелой клубникой и свободой. Я даже веки на мгновение прикрываю, опьянённая этим притягательным ароматом. Но ответ Лиса быстро возвращает к суровой действительности.

– Ничего особенного. Даже утруждаться особенно не придётся. Просто в следующий раз, когда нужно будет сказать «хватит», я промолчу.

Действительно. Он позволит своим пешкам во главе с Полуяновой, разобрать меня на сувениры, только и всего. В горле внезапно разворачивается пустыня, и я судорожно сглатываю. Закусываю до боли нижнюю губу. Капитулирую. Как в спарринге, если понимаю, что противник невообразимо сильнее меня. Отвожу взгляд и нехотя признаю́сь:

– Это не прихоть и не выходка, Князев, а желание моей матери, воспротивиться которому я пока не могу. Поверь, мне общество твоих ботаников доставляет ещё больше неудобств, чем им – моё. Постараюсь исправить это в ближайшие дни, обещаю. Просто потерпите меня какое-то время, и всё будет как прежде.