Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 14)

Банши – вестница смерти (функция и генезис образа)

I

Банши – происхождение и исторические корни образа

Проблема происхождения банши как фольклорного персонажа очень сложна и, более того, нам кажется, что сама постановка этой проблемы не совсем корректна. Действительно, следует вначале прояснить, что именно мы понимаем в данном случае под происхождением. Откуда берется «банши», согласно самой же народной традиции? Видимо, нет. Этот вопрос мы вслед за П. Лайсафт выделяем как особый и предполагаем обратиться к нему отдельно. К каким легендам и преданиям восходит банши как персонаж народных верований? Видимо, да, и, видимо, здесь мы можем найти исторические корни этого образа. Более того, можно попытаться найти и вполне реальные исторические факты, также послужившие своеобразной базой для формирования того, что может быть названо «текстом банши» (поскольку манифестируется она только в тексте, но не в обряде). Однако ответ на этот вопрос, каким бы полным и развернутым он ни был, не проясняет картины в целом, поскольку остается не совсем ясным, когда именно и как фигура банши сформировалась именно в том виде, в каком она описана Лайсафт. Иными словами: как произошло, что богиня Земли древних кельтов, сакральная супруга короля и одновременно – символ его смерти и возрождения, превратилась в народных рассказах в одинокую женщину, рыдающую и стонущую во тьме перед смертью потомка этих королей? И как утратила она свое эротическое начало? И не стоят ли за фигурой банши еще какие-то архаические образы? И равнозначны ли в данном случае понятия «архаические» и «мифологические» или мы можем говорить здесь о каких-то символических универсалиях?

Естественно, дать однозначный ответ на сложный вопрос о происхождении образа банши практически невозможно, причем по нескольким причинам. Причина очевидная и объективная: серьезная работа с информантами началась только в конце XIX в., а встречающиеся в ряде литературных источников упоминания банши также, как правило, относятся к периоду относительно позднему (не ранее XVII в.). То есть мы просто не знаем и не можем знать, существовал ли в народных верованиях более раннего периода образ женщины, которая своими характерными стонами оповещает о близкой смерти. И более того, если этот образ и существовал – носил ли он имя «банши». Как показывает П. Лайсафт в своей работе, в ряде районов Ирландии (в основном – на юго-востоке острова) до относительно недавнего времени этот персонаж назывался бав (Badhbh), или женщина-плакальщица (bean chaointe), однако, несмотря на это, она полагает возможным говорить в этих случаях о банши как о фольклорном персонаже, выделяя в качестве главного показателя не столько имя, сколько функцию. И, наверное, она права.

Причина менее очевидная – «аморфность» фигуры банши. Последнее вполне естественно для фольклорных данных в целом, поскольку совокупность народных представлений для достаточно обширной территории, как правило, представляет собой противоречивую картину, складывающуюся из общей суммы поверий, касающихся объектов, достаточно близких, но не тождественных друг другу. Так, например, в районе Балкан и отчасти на Западной Украине исконно распространена вера в вампиров. Известны встающие из могил мертвецы и на территории России, однако и названия этих персонажей, и их «генезис», и способы борьбы с ними далеко не идентичны во всех указанных регионах. И это вполне естественно. То же можно сказать и о русалках, которых только мы, русские, называем русалками и представляем в виде прекрасных дев с длинными волосами. Даже знаменитые скандинавские тролли не всегда похожи друг на друга – в Исландии они предстают как великаны, а в Швеции выглядят, скорее, как уродливые карлики с длинным лысым хвостом. Или, в принципе, об этом же можно сказать иначе – если в шведском фольклоре слово troll кодирует образ карлика с определенными зооморфными чертами, то в исландской мифологии эта же лексема обозначает великана, который также может называться и йотуном (jötunn), и турсом (Þurs), причем в разных источниках – по-разному (подробнее: Смирницкая, 2005; Motz, 1984). Видимо, аморфность мифологической (а точнее – фольклорной) референции накладывается здесь на своего рода широкое распространение народных верований, растянутое к тому же не только в пространстве, но и во времени.

Образы «вампира», «русалки» и «тролля» кристаллизуются обычно тогда, когда попадают в лоно литературной традиции, которая по своей природе ориентирована на «норму», а не на «диалектный континуум»[23]. То же, видимо, произошло и с ирландской банши.

Это же можно, наверное, сказать и о терминологии в более узком смысле. Если взять достаточно обширную территорию, населенную этнически близкими или контактными народами, то можно столкнуться с феноменом варьирования номинации одного персонажа, с одной стороны, и семантического наполнения одного названия – с другой (как в случае с троллями). Так, например, тот же вампир может называться в разный районах и упырем, и волкодлаком, дракусом, и стригой, тогда как последнее название в других районах употребляется уже по отношению к женщине-колдунье (Левкиевская, 1995, с. 283; Славянская мифология, 2002, с. 454). Данные различия, как мы полагаем, далеко не всегда носят характер чисто внешний. В каждом конкретном случае мы имеем дело с конкретной системой народных верований и мифологических персонажей, которые, безусловно, находят параллели в фольклоре других, часто близких народов, однако в полной мере не тождественны им. Если, как пишет Лайсафт, банши в разных районах Ирландии и Шотландии называется по-разному, вправе ли мы говорить, что все эти персонажи являются банши? Для современного периода, точнее, через призму современного фокусного восприятия культуры, это, наверное, так, однако диахронический подход (происхождение образа) не позволяет исследователю делать столь поспешных обобщений. И более того, если имя в данном случае предстает как вторичный признак, то какой признак банши мы можем считать первичным? Предречение смерти? Стоны и рыдания?

Само название банши[24] (ирландское bean sí < древне-ирландское ben sídhe) семантически совершенно прозрачно и означает буквально – «женщина из сида», то есть – «волшебного холма, параллельного мира ирландской мифологии, места обитания фэйри»[25]. Рассказы о разного рода контактах с «женщинами из сидов» встречаются достаточно часто не только в средневековой нарративной традиции (в сагах, хрониках и прочих), но и в современных фольклорных повестях типа быличек. Но в этих текстах слово «банши» употребляется этимологически и означает – «женщина из сида», а вовсе не «вестница смерти». Для текстов современных, как кажется, семантическое разграничение провести не так уж трудно: оно просто обусловлено контекстом употребления. Однако и здесь, если мы обратимся к анализу сюжетов о «гребне банши», о «банши, стирающей белье» и прочем (то есть – к сюжетам, в которых главная функция банши отступает на второй план), почва для наших рассуждений уже станет гораздо более зыбкой. Обращение же к раннему материалу, естественно, еще больше затемняет картину, и ответить на вопрос – когда именно словосочетание «женщина из сида» стало употребляться в значении «вестница смерти», становится гораздо труднее.

Как пишет П. Лайсафт, первым упоминанием «банши» не как «женщины из сидов» или «женщины из иного мира», а именно как вестницы смерти принято считать поэму середины XVII в., принадлежащую Пирасу Феритеру, в которой он оплакивает гибель одного из представителей норманнской знати из рода Фицжеральдов (ирландское – Mac Gearailt). В данном случае она имеет в виду гибель во Фландрии Мориса Фицжеральда в 1642 г. Говоря о том, что эту смерть оплакивает своими рыданиями «вся земля» (имеется в виду – земля, принадлежащая этому роду, то есть район пролива Дингл в Западом Кэрри), поэт, в частности, пишет:

Ins an Daingean níor chaigil an ceol-ghol, Gur ghlac eagla ceannaidhthe an chnósta, Dá n-eagla féin níor bhaoghal dóibh sin, Ní chaoinid mná sidhe an sórt soin (Ua Duinnín, 1934, p. 74). В Дингле не кончается песня-плач, Что пугает запасливых торговцев, Пусть же не будет страшно им за самих себя, Не оплакивают банши (людей) такого сорта!

По мнению П. Лайсафт, последняя строка свидетельствует о том, что к середине XVII в., когда была написана эта поэма, образ банши как вестницы смерти уже сформировался, и лишь позднее ему были приписаны черты «политического» характера – оплакивать только представителей старинных родов Ирландии (и маркировано игнорировать «новую знать»). Мы не уверены, что это так. Употребленное Феритером множественное число (mná sidhe) при отсутствии определенного артикля говорит скорее о том, что в этой поэме говорится просто о женщинах-сидах, хранительницах земли, которые приходят оплакивать уже умершего (!) потомка прежних королей, но не предвещают своими рыданиями его смерть. Но, строго говоря, уверенными в этом мы быть не можем, поскольку «запасливые торговцы» в поэме все же, видимо, воспринимают плач как знамение смерти, а не как констатацию смерти как уже свершившегося факта.