Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 13)

Основная функция данного типа плача – проводы умершего в иной мир. В ирландском погребальном обряде эту функцию исполняет «третья партия» – профессиональные плакальщицы, которые во время долгих поминок занимают скорее второй план, но зато начинают играть главную роль во время выноса тела из дома и проводов его до могилы.

Фигура плакальщицы является одним из важнейших элементов распространенной в Ирландии погребальной обрядности (Lysaght, 1995; 1997). Эти женщины, как правило, – профессионалки, а не родственницы умершего (в отличие от славянского погребального обряда. Смотреть: Невская, 1993; Седакова, 2004; Чистов, 1960), составляют в деревенском микросоциуме особую маркированную группу и отчасти занимают в нем маргинальное положение, как кузнец, знахарь и прочие. Они обычно живут на краю деревни в покосившемся доме, они одиноки, к ним избегают обращаться в обычное время, их подозревают в умении колдовать. Однако во время похорон эти же женщины занимают центральное место во всем ритуале (точнее – на завершающем этапе): разорвав на себе одежду, распустив по ветру волосы и совершая странные прыжки, они провожают умершего в последний путь и, как можно предположить, манифестируются в этот момент в сознании жителей деревни как медиаторы между мирами, то есть принадлежат одновременно и к миру живых, и к миру мертвых.

Интересен и достаточно специфичен собственно «плач», который они исполняют. Несмотря на необычайную распространенность обычая плакать по покойному практически во всем мире, ирландский «плач» отличается странной редуцированностью в нем вербального элемента. Действительно, женский плач, который всюду в отличие от скупого «мужского плача» с выраженной нарративной составляющей, отличается особой техникой исполнения – текст как бы исторгается из души, его не поют, а выкрикивают (сравним русское название «вопленица»), стонут, перемежая завываниями и причитаниями. Ирландские плачи отличаются в данном случае от плачей, представленных в других традициях, не столько качественно, сколько количественно, однако отличие это оказывается настолько резким, что в английском языке, который также мог опираться на традицию оплакивать умершего, просто не нашлось для описываемого явления подходящего эквивалента и он стал называться ирландским заимствованием: английское keen – из ирлндского caoine – плач на похоронах. Этимология ирландского термина не совсем ясна, однако интересно отметить, что слово caoine (caoineadh) является глагольным именем из древнеирландского глагола caínid (плачет), который в ранний период значения «оплакивать умершего» не имел, а передавал скорее обычное «плакать». Для плача, который сопровождал покойного, использовались другие глаголы и существительные, в частности – странное слово golgaire (или gáir gubea), означающее буквально – плаче-крик, но крик не простой, а особый «магический крик», который издавали воины перед битвой, чтобы подавить воинственный дух противника.

Во время традиционного оплакивания в ирландском погребальном обряде «партия плакальщиц», которые вступали уже на завершающем этапе и провожали покойного до самой могилы, обычно состояла из двух «суб-партий». В первую входили родственницы покойного, которые исполняли вербализованный плач, в общем – близкий по содержанию славянской причети. В нем традиционно звучали вопросы: «как же теперь мы без тебя будем?», «на кого же ты нас оставил?», «кто будет теперь со мною в теплой постели?» и даже призывы встать и вернуться в дом. Иногда в плач могли вкрапливаться странные для русских темы обругивания покойного и насмешек над ним (например, «ты был таким плохим мужем, что хвала Богу, что я смогу от тебя отдохнуть» или «ты был суровым отцом, меня, совсем молоденькую, ты насильно выдал замуж за немилого»). Однако собственно ирландскую специфику составляли плакальщицы другого рода – профессионалки, как правило – старухи, которые перемежали эти плачи-тексты страшными нечленораздельными воплями, напоминающими скорее вой волков или завывания бури.

Необычайно интересно при этом, что согласно данным информантов, профессиональные плакальщицы после смерти могут превратиться в Банши – вестницу смерти, которая появляется возле дома умирающего и своими стонами и криками оповещает о близости конца (Lysaght, 1996; Sorlen, 1991). Феномен оповещения о смерти в данном случае, как мы полагаем, предстает как манифестация аналогичного невербального компонента обряда из будущего (иной мир) в настоящем (мир живых). Мы склонны видеть в таком типе плача не столько естественное горе об умершем, сколько призыв его покинуть этот мир (может быть, отсюда – и насмешки над покойным, которые совершенно невозможны в плачах «мужского типа»). Вопли и завывания в данном случае манифестируют звуки иного мира, имеющие скорее призывный характер. Сами же плакальщицы предстают в момент совершения обряда уже не как жительницы деревни, а как пришедшие из «мира смерти» мифические фигуры, призванные навсегда увести покойного из «мира живых».

Сага «Смерть единственного сына Айфе», рассказывающая о том, как Кухулин убил своего сына, кончается словами: «Исполняют тогда о нем погребальный плач, роют ему могилу, ставят на ней камень, а через три дня у уладов уже не осталось в живых ни одного теленка». За этими словами стоит намек на обычай в дохристианской Ирландии во время погребения знатного человека нарочно отнимать телят у коров, чтобы те жалобно мычали от голода, как бы своими стенаниями принимая участие в оплакивании умершего. Зачем? Погибшие от голода телята, предположительно, становились затем пищей умершего в ином мире, однако это объяснение мы (и не только мы) считаем вторичным. Важнее – стон как сигнал, как зов из иного мира (сравним: греческий обычай заставлять рабынь рыдать, стонать и рвать на себе одежду во время похорон).

Образ плакальщицы архаичен и имеет «более чем» индоевропейские истоки. Предположительно, он соотносим с фигурой «старухи» – символической хозяйки иного мира, – исполнявшей роль медиатора в погребальном обряде (смотреть об этом, например: Lincoln, 1991, ch.1; Велецкая, 1978). В «Похоронах руса» арабского путешественника Х в. Ахмета Ибн-Фадлана присутствует описание старухи, убивающей девушек: «и пришла старуха женщина, которую называют “ангел смерти”, и разостлала на скамье подстилки. <…> И я увидел, что она ведьма большая и толстая, мрачная» (Ганина, 2002, с. 210). Аналогичная «старуха» упоминается и при описании похорон Беовульфа. Но основная роль старухи – готовить для сожжения вместе с покойным девушек, предназначенных ему в жены в ином мире. Не отголоски ли их плача о собственной участи слышим мы на похоронах? Для них – это свадьба, но жених уже не принадлежит миру живых, и поэтому их свадебный плач сливается с плачем погребальным.

В славянской культуре «женское оплакивание» в основном вербализовано, однако, возможно, реликтом магического плача-вопля можно назвать примету: собака воет во дворе – к покойнику.

Безусловно, считать плач и причитание только магическим действием, призванным выманить покойного из мира живых, мы не можем. Действительно, как пишет К. В. Чистов, «нет никаких оснований предполагать, что древний человек при смерти одного из членов своего рода не испытывал элементарного чувства сожаления» (Чистов, 1960, с. 11). Громкий плач, стон, рыдание могли служить не только «выражению сожаления», но и помогали близким снять стресс, облегчить свое горе.

Интересен в данной связи эпизод из «Песни о Гудрун» в героических песнях Старшей Эдды: перед телом убитого Сигурда Гудрун молчала:

Нет слез у Гудрун, совсем не плачет, владыка умер – мука такая, на сердце тяжесть, не стало князя. Тут молвит Гулльренд, дочерь Гьюки: «Хоть и умна ты, мать моя названная, А жену молодую не умеешь утешить». И саван сдернула с тела Сигурда, главу примостила жене на колени: «Вот твой любимый, устами к устам прильни, как бывало, встречала живого!». Вот пала Гудрун лицом в подушку, рассыпались косы, пылают щеки, ливнем слезы хлынули на колени. Тут Брюнхильд сказала, дочерь Будли: «Пусть потеряет детей и мужа жена, что сумела из глаз твоих, Гудрун, слезы исторгнуть, уста отверзнуть».

То есть Брюнхильд не хотела, чтобы законная жена любимого ею самой Сигурда излила свое горе в слезах. Возможно, однако, нарратор в данном случае применяет вторичную мотивацию: Брюнхильд видела посмертной супругой Сигурда себя саму, и в общем – ею и была. Поэтому право оплакивать его тело она оставляла лишь за собой.

Да, в плаче всегда, конечно, проявляется нормальное человеческое горе. Но почему же в Ирландии уже с XV в. церковь начала запрещать традиционные оплакивания? Почему в России обычай оплакивать умерших, например, был подвергнут осуждению в постановлении Стоглавого собора в 1551 г.? Почему всюду этот, столь естественный, обычай считался «языческим»? И, наконец, почему, в частности, заложным покойником становится тот, о ком слишком много и долго плачут? Наше объяснение плача как зова из иного мира, как кажется, дает ответ на эти вопросы.

В наши дни данный элемент, в отличие от «мужского плача», в городской культуре можно считать отмершим. Наверное, страх перед возвращающимся покойником уже утратил актуальность.