Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 15)

Необычайно интересно в данной связи свидетельство из фольклорного источника (рассказ, записанный примерно в 1936–1937 гг. в том же районе графства Кэрри):

«Старинный род Хуссах жил с давних времен возле Дингла, и когда кто-то из них умирал, банши начинала рыдать и шла так через Дингл. И вот, когда один из них был уже близок к смерти, среди ночи все они услышали, как рыдает банши. А тогда в Дингле на Джон-стрит было много таких маленьких домиков, в них жили разные торговцы. И вот они услышали ее, и все испугались. В каждом доме начали переговариваться, говорить, что, мол, кто-то из них должен скоро умереть. А банши знала, что это были за люди. И тогда плач замер, и она им сказала:

Слушайте, слушайте, запасливые торговцы, Нет опасности для вас, но это они должны бояться, Не оплакивает совсем банши (людей) вашего сорта! (Níor chaoin bean sí riabh ‘úr sórtsa.)

И опять она начала рыдать, а на следующее утро узнали, что умер человек из рода Хуссах» (Βéaloideas, 9, 1940, p. 276–77).

Замена множественного числа на единственное (потребовавшая для сохранения метрики даже вставки слова riabh – прежде, раньше, совсем и прочее) кажется нам не случайной. За этим, видимо, стоит сложный процесс того, что может быть названо «кристаллизацией» фольклорного (мифологического) образа, то есть – постепенное соединение первичных функций персонажа и его вторичных признаков (в нашей терминологии – «вторичная атрибутика»). Более того, мы полагаем, что именно в период, отделяющий написание поэмы Феритера от относительно сложившейся фольклорной традиции (то есть, видимо, примерно – начало XIX в.) и произошло осознание и осмысление и собственно «первичной функции» банши – предрекать смерть своими рыданиями.

Можно поставить вопрос и иначе: не стоит ли за заменой множественного числа на единственное смена собственно представлений о банши как мифологическом образе? Иными словами, для сложившихся народных представлений об этой фигуре («тексте банши») она принципиально единична, уникальна (хотя бы на синхронном и локальном уровне). Если «женщин из сидов» в принципе могло быть и несколько, уже собственно банши должна была быть одна. Однако это не совсем так. Подходя к вопросу исторически, мы, несомненно, должны будем прийти к выводу, что изначально, видимо, банши было несколько, причем каждый аристократический род имел свою банши, оповещающую о смерти одного из его представителей. Более того, в ряде традиций мы имеем дело с таким надежным способом унификации объекта как имя. Так, покровительницу родов Мунстера (в основном Фицжеральдов) традиционно звали Айне, а род Дал Кашь, также из Мунстера, к которому относился король Бриан Бору, имел в качестве аналогичной покровительницы богиню по имени Ивил (Эвил, ирландское Aoibhell). Именно она, согласно преданию, появилась ночью в его шатре перед битвой при Клонтарфе (1014) и предрекла ему гибель в сражении, указав при этом, кто именно из его сыновей должен будет ему наследовать (тот, чей голос он утром услышит первым). Другая мифическая женщина по имени Клиона полюбила юношу из рода Фицжеральдов (из графства Корк) и предрекла ему, что в случае его женитьбы на земной женщине он умрет. Действительно, во время его помолвки с Изабель Батлер во время танца он неожиданно упал на пол и умер. Это событие датируется 1737 г.! Таким образом, мы могли бы сказать, что сверхъестественные покровительницы королей прошлого, женщины-духи из холмов-сидов, постепенно теряют свою локальность и персонифицирующие их черты и превращаются в аморфные образы народной традиции. Число же их остается примерно тем же, если не мультиплицируется. Более того, как свидетельствует одно из собранных П. Лайсафт преданий, в редком случае можно увидеть одновременно несколько банши, оплакивающих каждая – своего короля:

Была долина в одном месте в Коннахте, которая называлась Ат-на-Гьяун. Это была мрачная долина в горах. Рядом было всего несколько домов, а в паре миль от нее было маленькое селенье. Перед 1798 годом, и потом и еще много раз там были сражения, много крови было пролито в той долине. И вот всегда ночью перед сражением и ночью – после него, всегда там были слышны стоны и рыдания, они разносились на всю округу. И так было несколько раз. И если кого-нибудь посылали в ту долину посмотреть, что там происходит, то никто не возвращался обратно, так что никто не знал, что это такое. И вот как-то ночью после сражения опять начались эти стоны, просто жутко было их слышать. Наутро один фермер, который жил рядом, послал своего слугу, чтобы тот посмотрел, что это такое. И он ему сказал: «Если ты вернешься обратно, я тебе дам денег за это». А тот парень не знал, наверное, что оттуда никто не возвращается, и он пошел. И он сказал: «Я клянусь моей душой, что не ради этих денег я туда пойду. Я пойду, потому что я верю, что Господь меня защитит». Он пошел в ту долину, пролез через кусты, сел там и стал ждать. Когда настала ночь, опять начались эти стоны. Тут вышла луна и он увидел целую толпу банши, они все ходили вокруг тел убитых. Они будто искали своих, и каждая оплакивала своего. И вдруг одна из них пошла прямо к тому парню и так ему сказала: «Если бы ты не отказался от денег, и если бы ты не заручился помощью Господа, когда пошел в Глен-на-Гьяун, до Судного дня пришлось бы тебе сидеть здесь». Наутро он вернулся домой и все рассказал. И никто уже не боялся этих стонов и рыданий (Lysaght, 1974–1976, p. 100).

Однако, несмотря на это свидетельство, мы до конца не уверены в том, что этот рассказ соответствует образу банши в том виде, в каком понимает его традиция народная. Для традиции фольклорной банши, несомненно, предстает уже как персонаж уникальный, в каждом конкретном случае реализующийся как вестница смерти и вне «текста банши» как бы и не существующий вовсе (но об этом – после).

В «Словаре фей» Бриггс приводится другое «первое» упоминание о банши, также относящееся к XVII в., но с темой богини-покровительницы имеющее мало общего. Речь идет о воспоминаниях леди Фэншоу (1625–1676), в которых она описывает эпизод, произошедший с ней, когда она была в Ирландии в гостях у леди О’Браен:

…Там провели мы три ночи. В первую ночь я была потрясена случившимся с нами событием. Примерно около часу ночи я услышала голос, разбудивший меня. Я отдернула занавеску и в проеме распахнутого окна увидела женщину, которая прильнула снаружи к окну. Ее освещал лунный свет. Вся она была в белом, у нее были рыжие волосы, бледное лицо и болезненный облик. Она заговорила, и трижды, странным мрачным тоном произнесла слово «конь» (a horse). После этого, не столько вздохнув, сколько, казалось, выдохнув из себя порыв ветра, она растворилась в воздухе. Весь ее облик напоминал скорее облако, чем человеческое существо. Я была так напугана, что волосы мои стали дыбом, а ночной пеньюар соскользнул на пол. Я кинулась к вашему отцу и крепко обхватила его руками, он признавался потом, что никогда не видел меня ранее в таком состоянии. Каково же было его потрясение, когда я рассказала ему обо всем и показала распахнутое окно. Мы оба уже не могли сомкнуть глаз, и чтобы поддержать меня, он рассказывал мне о том, что в этой стране подобные явления встречаются гораздо чаще, чем в Англии. Мы сочли, что виной тому предрассудки ирландцев и любовь к различной магии, вместо истинной веры, которая могла бы защитить их от козней Дьявола. Примерно в пять часов утра к нам вошла хозяйка дома и сказала, что всю ночь не могла даже прилечь, потому что ее кузен О’Браен, предки которого были владельцами этого дома, просил ее побыть с ним в его спальне из-за плохого состояния. И вот примерно после часа он скончался. Она добавила: «Надеюсь, у вас не было особого беспокойства, а то говорят, что когда кто-то из этой семьи близок смерти, возле дома появляется призрак белой женщины и заглядывает в окна. Говорят, эта женщина была когда-то давно насильно приведена в дом тогдашним его владельцем, который потом убил ее и ее ребенка и утопил их тела в реке, которая протекает как раз под вашим окном. Право, я не подумала об этом, когда поселила вас здесь, но ведь это лучшая комната в доме!» Мы ничего не сказали ей в ответ, но вскоре поспешили уехать (Briggs, p. 14–15).

Можем ли мы с уверенностью говорить о том, что описанный призрак женщины в белом является именно банши? Видимо, все же нет, хотя в данном случае явно наличествуют такие необходимые для этого персонажа признаки как предвещение близкой смерти и причастности к определенному (знатному) роду, то есть строго выполняются все необходимые для «текста банши» условия. Но исполнение этих условий не выходит, так сказать, за рамки «основных членов предложения» (весть – предикат, призрак женщины – субъект, представитель знатного рода – объект). Не выполняются при этом «обстоятельства образа действия» – стоны и рыдания, которые, как нам кажется, в комплексе банши играют очень важную роль. Скорее, это всего лишь еще один рассказ о привидениях, которых немало было и в Англии, но, возможно – позднее (вспомним, кстати, легенду о собаке Баскервилей). Отметим, что действие рассказа леди Фэншоу происходит также в XVII в., то есть в тот период, когда, возможно, образ банши еще не был полностью сформирован во всей совокупности его признаков, но явно уже начал систематизироваться, втягивая в свой «стрим» разного рода былички, повествующие как о женских призраках, так и о предвещении смерти.