Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 16)

Как совершенно справедливо отмечает П. Лайсафт (с. 17), XVII–XVIII вв. были для Ирландии во многом переломной эпохой, временем, когда «старая знать» утратила свои былые привилегии, когда прекратили свое существование школы бардов, некогда воспевавших королей, когда на землях прежних ирландских лордов появились новые владельцы. Тема банши, своими рыданиями не только предвещающей смерть, но и отделяющей истинных потомков королей от «нуворишей», как она полагает, сформировалась именно тогда.

Именно в тот период произошли и определенные социальные перемещения в обществе, вызвавшие, называя вещи своими именами, обнищание достаточно больших групп населения, вторичную их, так сказать, «пейзанизацию», откуда – и новые мотивы в системе фольклорных верований. Тогда же, кстати, сформировался и новый «литературный мотив» – образ Ирландии как женщины, ждущей жениха-спасителя, который освободит ее от ига завоевателей. Причем тогда же начался процесс вторичной персонификации страны: к уже известным женским божествам Банбе, Фодле и Эриу, описанным в «Книге захватов Ирландии» и в своем триединстве олицетворявшим Ирландию и дававшим ей бытие в истории через имя, добавилось несколько новых фигур. Так, Ирландия стала называться и Черной Розочкой, и Шилой Ни Хайра, и Кэтлин, дочерью Хулиэна. Эротическая тема часто звучит в стихах подобного рода достаточно откровенно, поскольку сама земля в них сравнивается обычно с женой, лишенной семени законного супруга, или с матерью, чья грудь иссохла и не может напоить своих сыновей. Сравним, например, у поэта Шахруна Кейтина (1580–1644):

О Фодла, позор тебе, что отныне гордым Миля сынам Ты плоть свою не даешь, и что чужие уста Приникли к твоим сосцам, а груди пусты и сухи, Ни капли в них не осталось…

Образ этой символической «женщины-земли» двойственен – прекрасная девушка и старуха (также развитие данной темы в связи с началом национально-освободительного движения и борьбы за возрождение национальной культуры: в пьесе В. Б. Йейтса «Кэтлин, дочь Хулиэна» описано, как в день свадьбы к жениху является старуха-девушка, призывающая его не идти в церковь, а примкнуть к восстанию против англичан; в поэзии Патрика Пирса образ прекрасной женщины, зовущей к гибели за родину, звучит еще более отчетливо). То есть эротический зов подобной женщины обычно оказывался и предвестием смерти.

Но, что также важно для нас, оформленный в литературной среде XVI–XVII вв., этот образ быстро стал достоянием фольклора и довольно часто встречался в народных балладах. Именно тогда, как мы полагаем, «пошла в народ» и банши, изменив при этом и облик свой и свои основные задачи.

Что же делала она до этого? А точнее – они? Если сконцентрироваться на имени (обозначении) этого персонажа и на том, что его главной функцией является оповещение о близкой смерти при помощи особого плача (что можно в принципе сформулировать и как оплакивание до смерти), то, как отмечено и в книге П. Лайсафт, непосредственными предшественницами банши должны быть названы «сто пятьдесят женщин» из саги «Похищение стад Фроеха» (Саги об уладах, 2004, с. 226). Именно там впервые и фигурирует слово «банши» (естественно – еще в значении «женщина из Сида»), причем основной функцией названного так персонажа оказывается именно оплакивание:

…Вдруг все услышали плач и стенания, разносившиеся над Круаханом, и увидели трижды пятьдесят женщин в пурпурных одеяниях с серебряными браслетами на запястьях и зелеными уборами на головах. Послали к тем женщинам людей узнать, кого они оплакивают. «Фроеха, сына Идата, – отвечали женщины, – юного любимца королей сидов Ирландии». Между тем и сам Фроех услышал тот плач. «Уведите меня отсюда, – сказал он, – ибо это плач моей матери и женщин Боанн». Тогда подняли его и отнесли к женщинам, а те окружили Фроеха и увели в Сид Круахан. На другой же день к вечеру предстало перед людьми Круахана чудесное зрелище – вышел из сида Фроех, а с ним пятьдесят женщин. Был Фроех здоров, как и прежде, без следа недуга иль порчи. <…> С той поры и знают ирландские музыканты «Плач женщин из сидов» (в оригинале – golgaire ban…síde TBF, 10, p. 249).

Эпизод этот достаточно сложен для интерпретации. Видимо, речь в нем идет о символической смерти героя, после которой он оказывается способным совершить требуемые от него подвиги и затем вступить в брак (естественно – с дочерью враждебного ему короля). Но брак этот так и остается не заключенным, кроме того, в эпизоде «посещения сида», после которого Фроех вновь вернулся к людям, строго говоря, ничего не говорится о смерти. И мы так и не знаем, ни как «на самом деле» интерпретировался его «уход в сид» на уровне сюжетном, ни как понимал его нарратор, ни как этот эпизод вообще возник, к чему он восходил (и, возможно, какое дополнительное влияние античной традиции он мог на себе испытать). Данный подход, как мы понимаем, выглядит крайне, если не нарочито, наивным, поскольку, естественно, ни о каком «на самом деле» в тексте саги речь идти не может. И все же, как нам кажется, сформулированный в свое время А. В. Подосиновым «тройственный» подход к анализу библейского текста может быть применен (и, естественно, уже широко применяется) практически к любому древнему тексту, прошедшему в своем развитии несколько стадий от устного сложения и функционирования до составления окончательных письменных редакций. Как пишет он: «Следует понимать три уровня понимания библейского текста: 1. что хотел сказать автор текста; 2. как толковался этот текст в рамках последующей экзегетики; 3. что могло на самом деле стоять за словами древнего автора, что, возможно, он и сам до конца не осознавал» (Подосинов, 2000, с. 13).

Эпизод с Фроехом, которого оплакивали «сто пятьдесят женщин из сида», можно сравнить с эпизодом из саги «Смерть Кухулина»: когда герой едет на битву, которой, как понимают все, включая его самого, суждено стать для него последней, его встречают на дороге «трижды по пятьдесят женщин из Эмайн Махи», которые пришли, чтобы заранее оплакивать его. Но при внешней схожести суть этих эпизодов далеко не тождественна, поскольку не тождественной оказывается и дальнейшая судьба героев: Фроех уходит в сид и возвращается из иного мира обновленным, Кухулин же действительно погибает (причем оплакивают его женщины реальные). И если для связанного с реликтами инициации временного ухода в иной мир Фроехом «рыдающие женщины» начинают исполнять функции своего рода медиаторов, помогающих герою преодолеть рубеж, разделяющий тот мир и этот, то для описания гибели Кухулина, сражающегося в одиночку с целым войском, они на уровне сюжетном оказываются как бы избыточными. И даже, более того, не оказывается ли этот эпизод как бы не только предвестием близкой гибели героя, но и отчасти – его причиной? Иными словами, если бы женщины не пришли оплакивать Кухулина, может быть, он остался бы в живых?

Данное предположение, на первый взгляд выглядящее несколько наивно, покажется более логичным, если мы сравним этот эпизод с близким (отчасти) эпизодом из саги «Похищение быка из Куальнге»:

Меж тем вышли из стана ирландцев две женщины-филида, Фетан и Коллах, и принялись горевать да оплакивать Кухулина, говоря, что разбиты улады, пал Конхобар и что, с ними сражаясь, нашел свою гибель Фергус. <…> Поднявшись со своего ложа, перво-наперво расправился Кухулин с двумя женщинами-филидами, что притворно оплакивали его. Столкнул их герой головами, так что кровь да мозги окрасили его в алый и серый цвет (Саги об уладах, 2004, с. 390, 396).

То есть, как мы видим, акт оплакивания до смерти Кухулин расценивает как вредоносную магию, и, видимо, именно так трактовался этот эпизод и с точки зрения составителя текста и его аудитории.

Совершенно параллельно проблема возникновения слова «банши», а точнее – появление данного значения у сочетания ben síde (женщина из сида) приводит к другому эпизоду: рассказу о том, как король Кримтан, получивший затем прозвище Ниа Найр, Герой Нари, полюбил сиду по имени Нар, ушел за ней в сид, провел там месяц, затем вышел наружу, но вскоре умер (известен только краткий пересказ сюжета в «Перечне королей», RR, p. 302). Его возлюбленная называется там bansídaige, что представляет собой также сложение основ «женщина» и «сид», однако несколько иное. Префикс ban- (gen. pl. от ben – женщина) в древнеирландском обычно употребляется для образования «женского варианта» существительного, обозначающего род занятий, родство. Сравним, например – banscál (женщина-призрак), banab (аббатиса), banairfitech (женщина-музыкант), bancháinte (заклинательница), banech (кобыла, женоконь) и даже banmac (дочь; буквально – женосын). Слово sídaige означает «обитатель сида» (буквально «сидчик» или «сидец», поскольку слово образовано при помощи соответствующего активного суффикса – aige nomina agentis). Естественно, возлюбленная Кримтана была просто сидой, «жителем сида женского пола», никак иначе в данном контексте это слово перевести мы не можем. Но точно так же названа и земная женщина Монгфинд из саги о смерти Кримтана, сына Фидаха:

Отправилась она к Кримтану (ее брату) и лживо примирила его со своими сыновьями, а потом повела с собой на пир. Когда же поставили перед ним еду и напитки, вложила она в руку брата чашу с ядом. «Не притронусь я к ней, – сказал Кримтан, – если не выпьешь ты первой». Отпила из той чаши Монгфинд, а за ней отпил Кримтан. И случилось так, что испустила дух Монгфинд в ночь под Самайн. Это и есть смерть Монгфинд-сиды (Conid si aided Mongfinde bansidaige). Оттого-то и называют безродные люди Самайн[26] Празднеством Монгфинд, что была она могущественная сида и ведунья, покуда жила во плоти. Так повелось, что обращаются к ней безродные люди и женщины в ночь под Самайн (Предания и мифы 1991, с. 206).