Татьяна Михаль – Дом на Перепутье (страница 29)
Лежащую, беспомощную, с глазами, круглыми от ужаса, и беззвучно открывающую рот в немом крике.
Существо протянуло ко мне руку.
Руку, увенчанную массивными перстнями и заканчивающуюся длинными, острыми, отчётливо видными даже на таком расстоянии когтями.
Всё было очень серьёзно, очень страшно и очень пафосно.
И тут моё тело вдруг решило, что с него хватит.
Паралич отпустил меня резко, будто кто-то выдернул вилку из розетки.
Адреналин ударил в голову, и я, не помня себя, резко вскочила на кровати.
– А-А-А-А-А-А-А-А-А! – заорала я голосом, который мог бы вызвать лавину в горах.
Мозг, отключённый страхом, выдал единственно возможное в данной ситуации решение.
Я схватила свою подушку, большую, пуховую, и что есть силы, швырнула её прямиком в морду апокалиптическому гостю.
Полёт подушки был великолепен.
Она описала изящную дугу в растянутом пространстве комнаты и прилетела точно в цель!
Прямо в то самое величественное лицо!
Раздался глухой «бумфс!»
Существо, явно не ожидавшее такого поворота событий, отшатнулось.
Граблю свою убрало.
Из-под подушки послышалось яростное шипение, точь-в-точь как когда тушишь водой горящие поленья.
– Как ты смеешь, смертная?! – прорычал он, но голос его был слегка приглушён.
Подушка полетела обратно.
Но уже не пушистым облаком, а клочьями.
Она врезалась в стену с громким хлопком, и комната мгновенно наполнилась белым пуховым снегопадом.
Воронка на потолке резко схлопнулась со звуком, похожим, когда лопают воздушный шар.
Молнии погасли.
Существа нигде не было.
Я стояла вся в перьях, всё ещё тряслась как осиновый лист.
Затем я развернулась и с криком вылетела из комнаты:
– БАТИСКА-А-А-А-А-А-Ф! А-А-А-А-А!
Я ворвалась в спальню Батискафа, где он сладко почивал на своей подушке лежанке.
– Проснись! В моей комнате! Демон! Огненный! Я его подушкой! Подушкой, Батискаф! Он может вернуться! Что дела-а-ать!
Кот медленно открыл один глаз.
Потом второй.
Затем сел, оглядел меня, всю в пуху и с дикими глазами.
– Во-первых, – он сонно зевнул, – ты разбудила меня. Что неприемлемо. А во-вторых… – он потер лапой морду, – …какой ещё огненный демон?
– Ужасный! С когтями! И ещё была воронка! И… и я в него подушкой запулила! – я тыкала пальцем в сторону своей комнаты.
Батискаф принюхался.
– Пахнет от тебя странно… Интересно.
Он с ленцой сполз с лежанки.
– Ладно, показывай, где этот хулиган тебя напугал. И если он испортил твой новый матрас, он у меня ответит.
Мы робко заглянули в мою комнату.
Пух всё ещё медленно оседал, как снег после странной метели.
Кот переступил порог, и его шерсть моментально встала дыбом, превратив его в мохнатый шарик.
– Ого! – просипел он, озираясь. – Магией фонит так, что у меня усы шевелятся сами по себе! Ну-ка, подробнее, рассказывай, кого ты тут принимала подушкой?
– Де-де-демона, – выдавила я, чувствуя, как подкашиваются ноги и ком подкатывает к горлу. – Я же… сказала…
– Демоны так себя не ведут! – отрезал Батискаф, деловито обходя комнату и чихая от пыли и пуха. – От них серой воняет и жжёным пластиком! А тут… пахнет грозой и спелой малиной. Странно. Ну? Соберись, тряпка! Описывай всё с самого начала!
Я, запинаясь и путая слова, поведала ему о воронке, о молниях, о бездне и о пылающем красавце с крыльями из огня и модным маникюром.
Кот выслушал, задумался, почесал за ухом, а потом взмахнул лапой.
В воздухе появился лист бумаги и чёрный маркер.
– Твои описания вообще ни о чём! – провозгласил он. – «Пылающий», «крылья». Василиса, это может быть кто угодно! От саламандры до недовольного мага-придурка. Нарисуй его!
Я посмотрела на маркер, потом на свои всё ещё дрожащие руки.
– Я не умею рисовать, – честно призналась я. – От слова «совсем».
Батискаф тяжело вздохнул, смерив меня взглядом, полным разочарования в эволюции человечества.
– Так, идём на кухню. Марта тебе сделает что-то успокаивающее, а то ты сейчас в обморок грохнешься и будешь мне тут мозги пудрить посмертными видениями.
Он схватил злополучный лист и маркер, и мы побрели на кухню.
Батискаф в общих чертах, с придыханием и драматическими паузами, изложил Марте суть происшествия.
Та, охая и ахая, засуетилась, и через минуту передо мной стояла кружка с чем-то тёплым, густым и пахнущим мёдом и молоком.
Я сделала первый глоток.
Тёплая волна спокойствия разлилась по телу, и руки перестали трястись.
Со второго глотка бешеный галоп сердца сменился ровной рысью.
На третьем я уже думала:
– Лучше? – прищурился Батискаф. – А теперь рисуй!
Я посмотрела на взволнованную Марту, на сердитого кота, на лист бумаги… и решилась.
Я взяла маркер и с концентрацией хирурга, делающего первую в жизни операцию, вывела на листе своё видение.
Получилось нечто.
Круг (голова), из которого торчали палочки (волосы).
Два уголька (глаза).