Татьяна Михаль – Детка! Я сломаю тебя! (страница 24)
Но я знала, что капкан для него – это одиночество.
А то, что я предлагала, было… чем-то другим.
Риском другого рода.
И мне нужно было, чтобы он его принял.
Хотя бы сейчас.
Хотя бы для того, чтобы обработать ссадины.
Чтобы доказать ему и себе, что он не безнадёжен.
Что его можно касаться не с целью причинить боль, а чтобы исцелить.
Или хотя бы попытаться.
– Ну? – прошептала я, стараясь, чтобы улыбка выглядела спокойной и ободряющей, а не нервной гримасой.
И тут же открыла аптечку.
Белый пластик хрустнул, обнажив аккуратные ряды лекарств, бинтов, ватных дисков.
Я достала всё необходимое – вату, хлоргексидин, заживляющую мазь с серебром, пластыри.
Простые, бытовые вещи, которые вдруг стали оружием в нашей странной войне.
Войне между его желанием разрушить себя и моим желанием его спасти.
Данил сделал один тяжёлый, нерешительный шаг.
Он всё ещё стоял как натянутая струна, готовый либо наорать, либо сорваться с места, чтобы сбежать.
– Ты понимаешь, насколько это абсурдно и тупо? – его голос прозвучал глухо, но в нём уже не было прежней злости.
Было отчаяние от того, что его попытка меня спугнуть провалилась.
Я склонила голову набок, рассматривая его.
У него красивое и сильное, но израненное тело.
И за всем этим скрывался потерянный мальчик, который не знает, что делать с нежностью, потому что слишком долго знал только боль.
– Помощь – это разве тупо и абсурдно? – мягко спросила его.
Он взъерошил волосы, нервным жестом провёл рукой по лицу, огляделся.
Словно искал поддержки у пустых стен, у молчаливой мебели.
Но в этой стильной коробке его квартиры не было никого, кто мог бы подтвердить его право быть несчастным и одиноким.
Только я.
Потом он предпринял последнюю, жалкую попытку сбежать.
Не физически, а эмоционально.
– Милана, я не нуждаюсь в помощи. И не надо мне ничего обрабатывать. Само всё заживёт…
В его голосе прозвучала привычная бравада, но она была такой хрупкой, что рассыпалась в воздухе, не долетев до меня.
Он повторял заученную мантру.
Ту самую, что, вероятно, твердил себе все эти годы: «Мне никто не нужен. Я справлюсь сам. Боль сама пройдёт».
Но она не проходила.
Она въедалась глубже, превращаясь в шрамы.
И тут во мне что-то щёлкнуло.
Ясность, смешанная с отчаянием.
Я не могла заставить его принять помощь из доброты.
Его мир не работал на таких понятиях.
Его мир работал на сделках, на вызовах, на «ты – мне, я – тебе».
На риске и награде.
Я глубоко вздохнула, поднимая на него взгляд.
Внутри всё задрожало, но голос прозвучал ровно и уверенно, с лёгкой, почти дерзкой ноткой.
– Хорошо, давай тогда на условиях. Если сядешь рядом и позволишь мне это сделать… – я сделала паузу, чувствуя, как жар поднимается к щекам, – …то я позволю тебе поцеловать меня. Если, конечно, ты всё ещё этого хочешь.
В воздухе повисла тишина.
Его глаза расширились.
В них промелькнуло шоковое непонимание, а затем – вспышка того самого, жгучего интереса, который я видела в клубе.
Я играла с огнём.
И знала это.
Но это был единственный язык, который он, возможно, понимал.
Язык вызова и обмена.
И это сработало.
Мгновение он просто смотрел на меня, будто взвешивая мои слова на невидимых весах.
Потом, почти неосознанно, он опустился на край кровати рядом со мной.
Медленно, осторожно, как дикий зверь, идущий на приманку.
Данил сел так близко, что я снова почувствовала исходящее от него тепло и этот пьянящий, опасный запах.
Внутри у меня всё ликовало.
Маленькая, хрупкая победа.
Но внешне я старалась сохранять серьёзность, даже суровость.
Хотя углы губ предательски дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку облегчения.
Он принял моё условие.
И теперь мои дрожащие пальцы должны были прикоснуться к нему не как к монстру, а как к раненому человеку.
Это был мой следующий шаг.
Странный, извращённый бартер.
* * *