Татьяна Михаль – Детка! Я сломаю тебя! (страница 18)
– Чего-нибудь выпить хочешь? – спросил он, глядя куда-то в сторону завесы дождя.
– Нет… я хочу поговорить…
Он рассмеялся, коротко и беззвучно, закинув голову на подголовник.
– А я не хочу говорить, детка. Я хочу… кое-чего другого.
Я сжала пальцы под пледом.
– Кое-что другое может подождать, а мой разговор – нет.
Мой голос не дрогнул.
Зазвучал с такой уверенностью, что я сама себе удивилась.
Данил медленно повернул голову.
Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим, будто рентгеновским лучом.
Я не отвела глаз.
Выдержала.
Не моргнула.
Он вдруг поднялся и в два шага оказался рядом, опустился на диван.
Его рука легла мне на плечи, властно и тепло.
Он притянул меня к себе, заглядывая в лицо.
Его глаза были так близко, что я видела искорки в их серой глубине.
– Валяй… – выдохнул он, и его дыхание смешалось с моим. – Но после разговора ты позволишь мне сделать… кое-что…
В его взгляде читалось ожидание развлечения.
Горечь подкатила к горлу.
После моего «разговора» он, скорее всего, выкинет меня отсюда, назвав психопаткой.
Но выбора нет.
– Идёт, – согласилась я, глотая эту горечь.
Он удивленно приподнял бровь, но кивнул.
– Тогда… я слушаю. Что у тебя случилось? – спросил он с наигранным, скучающим участием.
Ему было плевать.
Он ждал спектакля, который последует после.
Я собрала весь воздух в лёгких, всю свою храбрость, всю надежду на чудо.
Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и убежать.
– То, что я сейчас скажу, покажется тебе… ненормальным. Возможно, ты посчитаешь меня сумасшедшей…
Он усмехнулся, уголок его рта дёрнулся.
– Ты меня заинтриговала.
Я закрыла глаза на секунду.
Открыла.
И выпалила на одном дыхании, пока трусость не взяла верх:
– Ты… Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная.
– Она рядом… – добавила я совсем тихо.
Тишина после моих слов была оглушительной.
Даже шум дождя, будто стих.
Данил не двинулся.
Не отпрянул.
Его рука всё так же лежала на моём плече, но стала каменной, невозможно тяжёлой.
Его лицо застыло в непроницаемой маске.
Только глаза… в них что-то появилось.
О, нет, не страх.
Что-то тёмное и опасное. Как буря перед ударом.
Тишина длилась всего пару секунд, а потом он засмеялся.
Нет, раздался не насмешливый, циничный смех. Это был хриплый, резкий, раздирающий тишину хохот, который вырывался из его горла, словно против его воли.
Он смеялся так, будто я только что произнесла самую кощунственную, самую абсурдную шутку на свете.
Но в этом смехе не было веселья. Была горечь, злость. Была та самая чёрная, отчаянная ярость, которую я видела в его ауре.
Этот смех заставил всё внутри меня сжаться, застыла кровь в жилах.
Этот смех был страшнее любого отчаянного крика.
– Данила… – попыталась я вставить слово, мой голос был тихим, потерянным в этом леденящем душу хохоте.
И тут он резко оборвался.
Как будто кто-то выключил звук.
Его лицо стало каменным.
А потом его рука, что лежала на моём плече, переместилась к моей шее.
Его ладонь обхватила её, пальцы впились в кожу у основания черепа.
Не больно. Он не душил. Но сжимал ощутимо, властно, лишая возможности отодвинуться.
И наклонился так близко, что я увидела, как в его глазах полыхает настоящий ад.
– Милана, какого, блять, хера?! – прошипел он, и каждое слово было как плевок. – Тебя отец подослал?!
Удар был настолько неожиданным, что я онемела.
– Что? Нет! Меня никто не подсылал! Я…
– Ты что, хочешь сказать, что ты, сука, ясновидящая? – он говорил с ледяным сарказмом. – Ангелочек с небес, чтобы спасти грешника Данилу Белова?
– Я не знала, кто ты такой! – вырвалось у меня, и голос, наконец дрогнул от обиды и страха. – Я увидела тебя сегодня утром! Возле универа, когда ты показывал эти безумные трюки на своём мотоцикле!