Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 9)

Я глянул на петли. Ржавые, но держат мёртвой хваткой. Интересно как: доски светлые, пахнут смолой, недавно сколоченные, ещё обрезь не обтерлась. А петли старые, проржавевшие насквозь, с чужой двери, с чужой жизни.

Странно? Да нет, вспомнил я, обычно. Железо сейчас дорого, потому что мало его, хорошего то железа, а плохое на петли не годится.

Хорошие петли просто так не бросят, не выкинут. Снимут, отскоблят, смажут и поставят на новую дверь. Сектанты, видно, так и сделали — сняли с какой-нибудь сгнившей сарайки, скрутили ржавые болты и приладили сюда. Зачем добру пропадать? Добро не пропадает, добро переезжает с места на место.

Замок был под стать: амбарный, тяжёлый, дужка толщиной в палец — такой и ломом не возьмёшь.

Сверху Смородин крикнул:

— Нашёл?

— Давай сюда!

Он съехал по склону, чертыхаясь и цепляясь за корни. Подошёл, оглядел дверь, прикинул проём. Потом коротко бросил наверх:

— Сашка!

Тот уже спускался — с хозяйской тростью в руках.

Я не успел съехидничать, на кой ротмистру в подземном ходу тросточка, чай, не бульвар… И хорошо, что не успел. Сашка присел перед замком, вставил наконечник между дужкой и корпусом, надавил коротко и точно — будто сто раз до этого делал. Замку ничего не сделалось, такой и веслом не расшибешь — а вот засов скрипнул — и гвозди мгновенно повылазили из дерева. Взззхоббит, однако… Не зря мне Шир вспомнился.

— Коней распряги, спутай и пусти на лугу пастись, — безразличным тоном распорядился ротмистр, — Жди здесь. Может, завтра вернёмся, может, раньше — как повезёт.

Сашка кивнул и полез наверх. Спорить он и не подумал.

Смородин глянул на меня:

— Ну, открывай.

Я взялся за ручку — железную скобу, вбитую в доску. Потянул на себя. Дверь не поддалась — прикипела за годы. Рванул сильнее — она пошла тяжело, царапая суглинок

Изнутри потянуло холодом и сыростью.

Меня передернуло — надо быть отмороженным даже не на голову, а на все тело, чтобы добровольно залезть в эту бутылку с узким горлом… Интересно, как на меня посмотрит Ксения, если в сторожке дизайн примерно такой же? И как далеко пошлет? Не придется ли барышню ээээ… связывать?

— Молитву читаешь? — поинтересовался ротмистр.

Я чертыхнулся и полез вовнутрь. И сразу понял: выпрямиться не выйдет. Ход уходил вниз, под уклон — потолок тоже опускался. Попытался вытянуть руку и почти сразу коснулся стены, глина отзывалась холодом даже сквозь пальцы. Черт! Дело не в клаустрофобии, сроду ей не страдал, просто нормальному человеку не может нравиться идея путешествия по… прошу прощения, прямой кишке.

Долбанутые сектанты… И мы не лучше…

Под ногами что-то звякнуло, я еще раз выругался, переступил и услышал за спиной довольный возглас ротмистра. То, что я чуть не раздавил, показалось ему очень ценным — и как он эту ценность определил наощупь?

Ибо темно тут было как в шедевре Малевича.

Метра через три я почувствовал, что спину уже можно немного разогнуть, — уклон стал положе, свод поднялся. Я остановился, расправил плечи, прислушался. Тишина была такая, что в ушах звенело.

Сзади засопел Смородин.

— Тут всегда так сыро? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Сами мы не местные. Деньги и документы остались у экскурсовода.

Ротмистр хмыкнул недоверчиво — а кто бы тут поверил? Про ход я знал, на дверь в холме вывел его точно, как по GPS-навигатору, а внутри, значит, ни разу не был?

Но от комментариев спутник воздержался и я был ему за это благодарен. Вести светские беседы не было никакого настроения — рот мне был нужен для другой цели, я им дышал. Воздух оказался премерзким, сырым, как в погребе, где давно гниет картошка… интересно, только картошка? Смородин завозился сзади, чем-то шкрябнул о металл, к неприятным запахам присоединился еще один — вонючего масла и небольшой рассеянный луч слегка разогнал темноту.

Передо мной сразу выросла длинная нескладная тень и умчалась вперед по проходу, ей было до чертиков любопытно в этом странном месте, в отличие от меня, она ничего о нем не знала и ничего не боялась.

Я протянул руку назад, ротмистр так же, ни слова не говоря, вложил в нее фонарь. И вовремя!

Ход раздваивался. Делился как клетка на широкую часть и узкую. У входа в широкую аккуратными столбиками лежали кирпичи, я, было, решил — укрепляют… Но нет, это я сильно хорошо подумал о сектантах. Кирпичи были крупные, старинные, перемазанные в земле.

Выходит, их тут не клали, а, наоборот, вынимали. И широкое ответвление под аккуратным кирпичным сводом вело как раз в монастырь. Точнее, из монастыря.

— Надо бы проверить, — послышался сзади голос Смородина, — вдруг он прямо в часовню ведет.

Ротмистр говорил дельные вещи, но я покачал головой. И времени не было, и — из широкой части ощутимо тянуло даже не сыростью, а стоячей водой. «Ключи подтопили», — вспомнил я монашку. Интересно, куда денется вода через сто с лишком лет? Уйдет на нижние горизонты? Мы с Алехиным тут прошли легко, даже ноги не замочили. А сейчас — только вплавь.

— Потом. Как время будет.

Дальше картина была не такой веселой. Богом хранимые еноховцы то ли полагались на веру больше, чем на здравый смысл, то ли просто руки им господь другим концом вставил — и в другое место.

— Вот ведь затейники… И не лень им было такую дичь творить? — пробормотал ротмистр.

Свет масляных фонарей вырвал из темноты только то, что было в двух шагах. Дальше — дрожала стена живого чёрного воздуха и двигалась следом, куда бы мы ни повернули огонь. Пламя в плошках горело ровно, без копоти, но слабо.

Крепь оказалась рукожопской: кривые жерди, горбыль с корой, кое-где просто неокорённые стволы, поставленные на попа. Стояли они неровно, который под наклоном, который уже просел и почти вывернулся и держал потолок либо волей Господа, либо с его же попустительства… Верхняки прогнулись под тяжестью земли, казалось, что вся толща земли вот-вот ляжет нам на головы. Между жердями зияли щели — чёрные, пустые, в них уходил свет и не возвращался. Я провёл рукой по одной — пальцы нащупали холодную землю за досками, сырую, липкую.

— Но крепь хотя бы есть, — попытался успокоить меня Смородин, — хотя бы такая…

— Это здесь, — безжалостно обломал я его фантазии, — дальше будет хуже.

Высота хода была разной. В одном месте приходилось пригибаться, в другом можно было выпрямиться во весь рост, но ненадолго — потолок снова уходил вниз, будто ход дышал, сужался и расширялся без всякого смысла. Ширина позволяла разойтись двоим, но только боком. Идти приходилось гуськом.

Холод пробирал сразу. Под землёй он был не такой, как наверху — плотный, тяжёлый, он облегал тело и не отпускал. Дышалось пока нормально, но чувствовалось, что воздух мёртвый, долго стоит без движения. Пахло сырой землёй, гнилым деревом и ещё чем-то кислым, то ли грибами, то ли старой водой, которая давно не видела света.

Фонари качались в такт шагам, тени прыгали по стенам, и казалось, что крепь шевелится. Жерди то выступали вперёд, то уходили назад, и нельзя было поручиться, что через минуту одна из них не упадёт.

Мы шли молча. Только сапоги хлюпали по глине, да изредка кто-то задевал плечом стену, и тогда с потолка сыпалась мелкая труха. Разговаривать не хотелось. Мерзкое предчувствие набирало обороты.

Впереди было больше пятнадцати километров и я мог только догадываться что это будут за километры. Забегая вперед — большинство моих догадок не оправдались. Но нам и меньшинства хватило по самое горло. Едва с головой не накрыло!

В местности, где автор имеет удовольствие проживать, такой ход был, правда, к сектантам не имел никакого отношения, вырыли его аж в смутное время, укрепили основательно, сосной — но за прошедшие века сосна сгнила и попытка пройти по нему хотя бы километр закончилась плохо. Настолько плохо, что сначала был вызов спасателей, потом много тяжелой работы для ребят… а потом нас, малолетних балбесов, долго ругали, а ход забили всем что под руку попалось, а поверху — добавили цемента.

Глава 6

Черная курица и другие глюки

Вечерело. В избе у старосты дух стоял тяжелый — за день тут перебывала половина отряда, каждый наследил, накурил, натоптал, и теперь вся эта адская смесь стояла стеной, хоть ножом ее режь. Открывать окно остереглись, дом стоял почти у реки и комарья тут было — не обраться. Между тяжелым запахом и тонким, злобным: «Зин-зинь» временный хозяин предпочел духоту, а спорить с ним никто не решился, настроение у штаб-ротмистра было скверное. Четверть часа назад прискакал вестовой с железнодорожной станции, до которой тут было всего версты три — и доставил телеграмму, да не от Шуваева, а как бы не от самого губернатора.

Их превосходительство изволили сильно гневаться и весьма ехидно спрашивали, с чего это цельное жандармское управление: начальник, адъютант, помощник и тринадцать унтер-офицеров до сих пор не повязали двух студентов, трех инвалидов да барышню? Может, им какая помощь требуется? Истопника, татарина, отправить с кочергой для усиления, все равно по причине жары без дела мается, или местную богадельню поднять в ружье?

— Образованный же человек Половцев — и будто не понимает, что мы не армейской подразделение, а политический сыск. Наше дело не уничтожить врага любой ценой, а изъять информацию, — Борисов уставился тяжелым взглядом мимо денщика, который хлопотал с тяжелым самоваром, — Кто послал? Где остальные? Кто финансирует? Где штаб? Где типография? Кто делает бомбы? И, самое-то главное, кто цель? На кого адскую машину-то ладили, ведь не просто так ради химических опытов развлекались господа студенты?