Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 10)

Появились фарфоровые чашки, богато расписанные петухами, глубокая миска со свежими драниками, которые через всю комнату источали аромат горячей картошки, и корзинка с пиленым сахаром.

— Ну, положим, пойдем мы на штурм… студенты эти себя уже показали, не разбегуться. Будут отстреливаться до последнего, а потом и машинку рванут — и что мы получим?

— Покойничков мы получим в большом количестве и, так сказать, фрагментами, — кивнул немолодой, но подтянутый унтер. — Оно, конечно, у сторожки стены толстые, большая часть железок в них и повязнет. Наши, ежели вовремя залягут, так и живы останутся… Но вот допросить будет, решительно, некого. Рука, или там, нога, отделенные от тела — предмет неразговорчивый. С таким результатом нас никто не похвалит. Начальство-то первым делом спросит: «А где арестованные? Где ниточки?»

— От переговоров господа…

— Отказались, — подтвердил тот, — Павлушка белый платок на палку вздел, да над кустами поднял — так кто-то с чердака бахнул, и в аккурат кончик палки пулей и срезал! Ни дальше — ни ближе, а ведь угол там неудобный.

— Вильгельм, мать его, Тель, — Борисов сощурился. — Колодец под прицелом держите?

— Так точно. Они хотели барышню пустить, стало быть, подумали, что в барышню стрелять не будем. Вышла она с ведром. Павлуша говорит: «Сейчас я ей ведро из рук выбью — чтоб знали, что мы сурьезно настроены и не баловали».

— И?

— Выбил, — унтер ухмыльнулся. — Оно покатилось, а барышня — назад, с визгом. А Павлуша потом по этому ведру ещё три дырки сделал, пока его назад втянуть пытались.

Борисов хмыкнул:

— Ведро втянуть или Павлушу?

— Виноват, вашбродь. Так о чем я? Дым не шёл, значит, ничего не готовили. Либо сухари грызут, либо так сидят. Да им не привыкать, студентам-то. Голодом не возьмёшь, не тот народец. И, уж простите, вашбродь, долго так тихо не усидят они, чует сердце, готовят что-то.

Борисов скривился:

— Что там можно приготовить? Разве кашу из топора. Обложили их, как барсука в норе, все тропинки перекрыты — почему не сдаются? На что надеются? На темноту?

Карту развернули прямо на столе, придавили кружками с чаем, и она лежала, мокрая от пролитого, разбухшая на сгибах. Борисов сидел, расстегнув ворот, и слушал Степанчука. Тот только что вернулся, сапоги в глине, лицо красное — не то с жары, не то с ходьбы, пот со лба утирал рукавом и всё норовил стряхнуть на пол, но под ноги себе не смотрел, смотрел на штаб-ротмистра.

— Я вот что думаю. Они не просто сидят. Они ждут. А если ждут — значит, знают, что кто-то придёт. И не с той стороны, где мы посты выставили. Может, у них там, в сторожке, лаз какой? Старые лесники иногда погреба рыли с запасным выходом — к реке или в овраг. Я сам такие видывал.

Борисов поднял голову, посмотрел на унтера долгим взглядом.

— Лаз?

— Может, и лаз, вашбродь. А может, и нет. Но если они так спокойны — значит, уверены, что уйти смогут. Или что за ними придут.

— Если придут, мы их встретим. У меня люди на дороге, смена через два часа, никто не проскочит.

— Люди у тебя на дороге, — медленно проговорил Борисов, глядя уже не на карту, а куда-то сквозь неё. — А кто сказал, что они пойдут по дороге?

Он встал, подошёл к окну. За окном уже густели сумерки, комарьё лезло в щели, и кто-то из денщиков на улице выматерился сквозь зубы, прихлопнув на шее.

— Степанчук, а ты бы на их месте куда пошёл?

Унтер помялся, но ответил честно:

— Я бы, вашбродь, в болото не полез. Там топи, гать одна, вы меня с двумя людьми на той гати поставили — и всё, мышь не проскочит. В реку тоже глупо — плоты вязать, шум, нас бы услышали. А вот через овраг, что за сторожкой… Я тот овраг не смотрел. Вы приказали мельницу и берег, я своё дело знаю, а овраг…

— А овраг остался без глаз, — закончил за него Борисов. Голос у него стал тише, но как-то острее. — Потому что я приказал тебе мельницу и берег, а сам полез на болото. И все мы успокоились, решили, что окружили плотно.

Он резко повернулся от окна.

— Бери двоих, живо к оврагу. Проверь каждый куст, каждую яму. Если там есть тропа — чтобы я знал через десять минут. Вели Павлуше чтоб не спал, и если кто из сторожки высунется — стрелять под ноги. Живыми, живыми надо брать, пока они нам тут цирк с выездом не устроили.

Степанчук козырнул и вышел за дверь. Борисов остался один, с картой, с остывшим чаем и с противным чувством, что он что-то упустил. И это чувство было хуже любой телеграммы от губернатора.

…Зла, как денег, никогда не хватало. Весь отпущенный мне запас матерных выражений я уже потратил, повторяться не хотелось, руки замерзли и масляный фонарь я пару раз ронял… наконец решил, что не так он и нужен. Того света, что давала плошка Смородина, было вполне достаточно, чтобы не оступиться… а смотреть тут не на что, не картинная, мать его, галерея.

Участки с рукожопской крепью сменялись участками без нее, впрочем, глина держала отлично, гораздо лучше плохого горбыля… вот только оскользнуться тут можно было как запросто. Поломанная нога или растяжение меня пугали всерьез, и когда, примерно на третьем километре, спутник мой вскрикнул и сквозь зубы выругался, я обернулся к нему с таким видом, словно готов из милосердия добить.

— Что случилось, Гриша?

— Косточку ушиб, — ротмистр поморщился, пробуя наступить на носок, потом на пятку. Я смотрел на него взглядом инквизитора.

— Все в порядке?

— В полном.

— Смотри…

— На что, — слегка растерялся Смородин.

— Можешь прямиком в светлое будущее, — сорвался я, — но лучше под ноги.

Негромкий смешок был мне ответом.

Шли мы долго, казалось, вечность. Замерз я адски, не знаю, как Смородин, а на мне теплый шерстяной свитер стал влажным очень быстро и почти не грел, хотелось снять его и отжать хорошенько. Я понимал, что это иллюзия, но иллюзия бесячья…

Ходить по неровному быстро и безопасно — своя наука, и не самая сложная. Нужно просто поднимать колени немного выше, чем обычно и стараться ставить ногу сразу на всю стопу. В горах этот навык не раз выручал меня, пригодился и здесь.

Я устал. По ощущениям, где-то две трети пути остались позади и пока все шло гораздо лучше, чем мне представлялось. Казалось бы — радуйся, Вереск, в кои то веки судьба улыбнулась. Но я по привычке ждал подвоха — и дождался!

Фонарь мигнул раз, другой. Нет, не в глазах темнело — огонь мигал сам по себе. В таких тоннелях это плохой признак. Очень плохой. Хуже только, если земля дрожит. Я обернулся к Смородину: фонарь у него гас.

— Чего встали? — Смородин ткнулся мне в спину. Голос у него был хриплый и какой-то гнусавый, словно он умудрился подхватить насморк.

— Воздух, — сказал я.

— Что «воздух»?

— Где воздух, — язвительно «поправил», — Прикинь, а нету.

…Человеческий организм может долго игнорировать проблему, просто понемногу, аккуратно перестраивая восприятие. Сенсорная адаптация по-научному, тот самый механизм, из-за которого мы умираем раньше, чем до нас допрет — мы в беде. Слишком мы сложные, слишком тонкие. А где тонко, там и рвется.

Фонарь — штука простая, лишней тонкостью чувств не обременен. Воздух кончается — он гаснет.

Смородин шумно втянул носом раз, другой.

— Тяжёлый… — сказал он тихо и закашлялся.

— Воздуховоды, — сообразил я. — Забились, наверное. Должны из стен торчать через каждые полсотни шагов.

— Должны, — согласился Смородин. — Только я что-то давненько ни одного не видел.

— А ты смотрел?

Плевать нам было на воздуховоды. Устали, как два бобика, замерзли, жрать хотелось, пятки гудели и нервная система орала как сирена океанского буксира, потому что это — издевательство натуральное, с особым цинизмом: засунуть человека в прямую кишку как, прости меня Господи, резинку в трусы.

Мне вообще пополам было, что там торчит из стен, и торчит ли оно. И сейчас тоннель прислал счет за легкомыслие. Интересно, хоть кто-то из нас может его оплатить? Хотя бы векселем?

Я прижался спиной к одной стене, упёрся ладонями в другую — это оказалось несложно, расстояние тут было меньше метра. Провёл руками влево, сколько достал — доски, глина, щели между жердями. Нигде не тянуло. Смородин делал то же самое с другой стороны, я отчетливо слышал, как двигаются его руки по стене.

— Есть что? — напряженно спросил он.

Я хотел ему ответить, но из горла вырвался только хрип.

…В темноте, из ниоткуда проступил силуэт птицы. Или не птицы? Говорят же, курица — не птица, э это была именно курица. Чёрная, огромная как страус — в этом узком пространстве она помещалась вся, без зазора и смотрела на меня человечьими глазами. Я знал эту курицу — из детства, из старой книжки, где подземные жители боялись света и ходили по тоннелям не поднимая головы.

Курица деловито и очень быстро развернулась — почему то вообще без труда, словно не занимала все видимое пространство и быстро засеменила по проходу.

— Стой, — услышал я сзади голос Смородина, далёкий, будто из-под воды. — Куда ты?

Куда курица? Он тоже ее видит?

Темнота стала плотной, липкой, она давила на глаза, на лицо, на грудь. Я открыл рот — лёгкие схватили пустоту. И всё исчезло.

Очнулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо и брызгал в лицо чем-то мокрым. Я дёрнулся, открыл глаза — темнота, хоть глаз коли, только где-то сбоку слабый, чадящий огонёк, а выше — лицо Смородина, бледное, с провалившимися глазами.