Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 11)

— Пей.

В зубы стукнулась фляга и я жадно глотнул. Каюсь, думал, ротмистр согревается полынной или коньячком. Оказалось — чай, сладкий, крепкий, холодный. Неожиданно. Горло саднило, я бы сейчас и болотной воды выпил. Глотнул ещё, потом ещё, и только когда влага разлилась по груди, до меня дошло: я дышу.

Воздух был. Плохой, тяжёлый, вонючий, но — был. Я сел, привалился спиной к стене, огляделся. Света от фонаря хватало на два шага вокруг, и в этом круге я увидел стены. Совсем другие стены, не из щелястого горбыля. Здесь крепь была старше, плотнее, доски тёмные, почти чёрные, и стояли они ровно, не вразбежку, а как положено. Да и пространства было больше — вдвоем разойдешься без труда.

— Где мы? — спросил я. Точнее, попытался спросить. Голос прорезался не сразу, пришлось откашляться.

— А я почём знаю, — Смородин сидел рядом, привалившись к той же стене. — Воздуховоды здесь точно есть. — Он кивнул куда-то в темноту. — Там дальше нормальные глиняные трубы в потолке, оттуда и тянет.

Я еще раз, внимательнее, посмотрел на стены. Старая крепь, лиственница, ровные ряды. Таких здесь быть не могло. Мы шли по гнилью и рукожопству, а оказались в тоннеле, который строили лет сто назад, как минимум, да ещё и с умом.

— Просыпайся уже, — поторопил Смородин, — замерзнешь.

— Я вообще не спал, я медитировал. А что меня выключило, так это побочный эффект, —пробормотал я, окончательно приходя в себя.

Я сидел задницей на холодной земле, спиной опирался на такую же ледяную стену, ноги были свернуты кренделем на одну сторону. Попробовал шевельнуть и чуть не взвыл — в тело мгновенно вцепились тысячи чихуа-хуа.

— Живой? — мрачно спросил ротмистр.

— Хрен знает, приятель. Что за дивное местечко, просветишь?

— Меня бы кто просветил, — огрызнулся ротмистр, — только я тут никакого просветителя не вижу. Ни Жана-Жака, ни Вольтера. И даже ты потерял сознание. Я тащил, сколько мог… потом понял что меня тоже вырубает. Фонаря нет, фонарь там бросил.

— Зачем?

— А куда его, в зубы? Ты, знаешь ли, не букетик ромашек, в одной руке не унесешь.

— Спасибо…

— Не шуршит, — привычно фыркнул Смородин.

— А как ты-то на ногах остался?

И тут я увидел редкое зрелище — ротмистр смутился.

— Ты не поверишь, — сказал он, — мне явилась Она.

— Кто — Она? — осторожно уточнил я, вспомнив свою Черную Курицу. Если у нас был групповой глюк, то… К черту, даже думать об этом не хочу.

— Богородица, — шепотом выдохнул Смородин, — точь в точь такая, как на иконе. Прошла по этой мерзкой, сырой кишке — словно светом все озарила… и время от времени руку подымала и показывала на что-то. Я не понимал, но шел и отмечал. Трижды показала, а потом исчезла, растворилась в темноте, только улыбнулась мне так строго, но ободряюще, — Смородин тряхнул головой. — Я взял лопату и пошел, и в первом месте, где она указала рукой, начал копать… и там был воздух. Сладкий, как сон перед самым рассветом.

— Почему же не поверю, — тихо сказал я. — Вполне поверю. У кого курица, у кого… Хороший тебе глюк явился, информативный. Только не пойму, если ты фонарь-то бросил, чтобы меня вытащить, откуда он тут взялся? Сам пришел?

— Тебя я еще раньше бросил, — спокойно признал ротмистр. — Понял, что вдвоем не уйти, так хоть сам выскочу, и метнулся назад. Только ноги заплелись… а потом Она явилась. И сразу стало все просто и не страшно. И фонарь нашелся, и труба эта. И силы тебя тащить. Ты поэтому не хотел в ход этот лезть окаянный?

— И поэтому тоже, — пробормотал я. — Помоги встать. Не знаешь, сколько сейчас времени?

К счастью, карманный брегет ротмистра ходил исправно. Он поднес часы к самому огоньку.

— Четверть десятого… Там, наверху, смеркается уже. Скоро жандармы к сторожке выйдут. Выходит, мы эти несчастные десять верст чуть не шесть часов шли? — взглянул на меня и очень спокойно подытожил: — Княжна этот путь не выдержит.

— Не выдержит, — согласился я.

Тащить по этому промерзшему адовому шкуродеру двух девчонок — безумие, даже если мы уговорим их переодеться из своих юбок с корсетами в нормальную одежду.

— А этот, второй ход? Он вроде нормальный? Фонарь тут ровно горит, огонек бодрый, — Смородин потер подбородок. — Судя по направлению, он должен в деревню вести?

— Предлагаешь по нему рвануть? — Я протянул руку, ротмистр без слов вложил в нее часы. — Не успеем. Ксению вот-вот застрелят. Нам сейчас ноги в руки и бегом, рысью, сука, галопом… Нам нужно, кровь из носу, успеть предупредить девчонок, чтобы к окнам не совались, там, сука, снайпер нехренический… Ходу, Гриша, ходу.

Я одним слитным движением поднялся, словно и не помирал пять минут назад. Перехватил у ротмистра фонарь тем хватом, которым привык держать стропорез, и нырнул в тоннель.

… Расплескалась синева, расплескалась, по петлицам разлилась, по погонам…

Глава 7

В сторожке

— Это за каким надом? — опешил Смородин, когда я добыл из-за пазухи дамский чулок с прорезями для глаз и натянул на голову.

— Считай, что по религиозным соображениям. Посланцев Неба смертные лицезреть не должны.

— А я, выходит, избранный? Или того… не жилец?

— А это, Гриша, зависит только от тебя. Как сработаешь, так и огребешь. Либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Но вообще, — я улыбнулся, благо под чулком было не видно, — к тебе же Богоматерь лично явилась, а она в небесном табеле о рангах стоит намного выше каких-то там ангелов.

— Намекаешь, что командовать мне?

— Разве я намекаю? Моя задача — княжна Трубецкая… А уж кого из вас с Борисовым первым в раю встречать и в каком чине — мне пополам. Понятно объяснил?

Он немного помолчал. И сделал абсолютно правильный вывод:

— Как поп — молитву. Если ты Ксению Андреевну вытащишь, а меня пристрелят, ты ручку крутить не будешь?

— И другому никому не дам, — подтвердил я.

— Что ж… Спасибо за честность.

— Не шуршит, — фыркнул я и ткнул ротмистра кулаком в плечо, — не кисни, Гриша, прорвемся. Из там семеро сейчас. Жандармов больше, но мы постараемся счет сравнять. А дальше Бог не выдаст — свинья не съест.

— Эк тебя на народную мудрость прорвало, — ротмистр с трудом протиснулся назад, уступая мне место, — ты тяжельше, господин Ангел. Если эта дура под тобой не подломится, то меня всяко выдержит.

— Молодец, — я рассмеялся, — так и надо. Правильно, Гриша, чего долги копить. Их надо сразу отдавать, пока проценты не набежали.

Я взялся рукой за балку, которую и сейчас в деревнях называли тетивой. Как и подозревал, ни о каких гвоздях не было и речи: перекладины крепились нагелями: подручным инструментов выбирали отверстия, вставляли туда деревянные колышки и заливали козеиновым клеем… От времени и сырости конструкция ослабла, ступени можно было прокрутить рукой. Но толщина балок внушала некоторый умеренный оптимизм, если не поскользнусь, вес лесенка должна выдержать.

По идее в потолке должен был быть люк — стандартная крышка уложенная в деревянных пазах заподлицо, но… тут ее не было. Ни крышки, ни ручки, ни квадратной, ни прямоугольной — лаз просто заканчивался плотно сбитыми деревянными досками, из которых торчала труха и косичками спускались обрывки паутины.

Что за странный выверт инженерной мысли?

Попробовав ступень сначала рукой, потом ногой — я осторожно перенес на нее тяжесть тела. Конструкция «ходила», но держала и я рискнул влезть повыше. Уперся рукой в потолок — тот даже не шевельнулся.

В чем дело? Люк не может быть таким тяжелым. Я настолько устал? Или… сверху что-то стоит? Что-то или кто-то? Тот самый лось из леса…

— Эй, Мартын, — тихонько позвал я, вцепившись в тетиву, — если ты там стоишь, будь человеком, отойди.

Я подал рукой изо всех сил — доски даже не шевельнулись. Такое впечатление, словно я пытался приподнять всю избу. Ну вот что ты за человек, Мартын? Стоишь, как истукан, а под тобой люди мучаются.

— Низвержен он был на землю, и ангелы его были низвержены вместе с ним, и не нашлось уже для них места на небе, — ехидно прокомментировал Смородин.

— Иоанн Богослов, глава двенадцатая, стих седьмой, — бросил я, — для атеиста ты недурно знаешь Писание, Гриша.

— По Закону Божьему в нашей гимназии меньше «отлично» иметь не дозволялось, иначе пороли нещадно… Двинься малость…

Я с ужасом понял что он карабкается вверх, ко мне — эта жуткая лестница и одного держала с трудом!

— Давай вместе, Ангел, в бога душу мать…

Мы уперлись плечами и навалились со всей дури. Люк шевельнулся и, наконец, пошел вверх — медленно, тяжело — и только тут до меня дошло, почему было так тяжко: люка не было, мы со ротмистром толкали вверх целую секцию пола.

— Свайп вправо, свайп влево… — пробурчал я, зацепился за край и вытолкнул себя в тепло сторожки.

И чуть не сверзился обратно, в ледяной холод. Потому что прямо на меня неотрывно смотрели огромные серо-голубые глаза — и восторга в них не было. Был ужас.

Княжна Трубецкая, хвала всем небесным силам, пока живая и невредимая глубоко вдохнула…

— Успокойтесь, — торопливо сказал я, — не кричите, я друг.

Ксения стремительно отодвинулась назад, выставив нами горящую свечу, хорошо, не перекрестилась:

— Ваше имя! — жестко потребовала она.