Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 8)

Монахиня помедлила, потом показала на старую дубовую дверь в склоне холма — я её сперва не заметил, так плотно облепил дверь плющ и вросла она в землю.

— Там, — кивнула она, — лестница вниз, к самому истоку. Озеро сверху — это так, вода для хозяйства. А святыня наша под землей. В древности, сказывают, была там пещерная церковь, ещё от первых иноков. Да ключи её подтопили — теперь вода стоит. Но в засуху, бывает, уходит. Тогда видно дно и можно пройти туда, куда обычно нельзя. Старицы говорят, для того и затворы делали, чтобы в случае опасности спускать воду и прятать людей либо утварь. Ныне те затворы не трогают — боятся, что заклинит.

Она достала из-под рясы ключ на простом кожаном гайтане.

— Матушка игуменья велела допустить вас. Не каждому такое благословение, господин Ангел. А просто так, без спросу, сюда не ходят. Ключ один, у неё хранится.

Она отперла тяжёлый висячий замок, дверь со скрипом отворилась. Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то ещё — ладаном, что ли, или старой известкой. Монахиня зажгла свечу, прикрывая огонь ладонью, и шагнула внутрь. Мы за ней.

Ступени, вырубленные в камне, уходили вниз. По стенам сочилась вода, блестела в свете свечи. Спустившись шагов на двадцать, мы оказались в небольшой пещере. Посреди неё, в каменной чаше, бил ключ. Вода переливалась через край и уходила куда-то в щель, в темноту. На стене, над чашей, угадывалась древняя фреска — лик Спаса, наполовину смытый, едва видный.

— Вот он, исток, — шепнула монахиня. — Та самая вода. Тут и пейте, матушка игуменья велела вам дозволить, — сказала монахиня, достав из-под рясы небольшой ковшик на длинной ручке. — И во флягу набрать можно. Оно, ежели забыть… не всегда с одного раза получается. Память наша — такая дрянь, как вцепится в сердце, так хуже иной собаки!

Монахиня поморщилась, словно от застарелой боли.

— Вам, сестра, не помогло? — понял я?

— Помогает, — она вздохнула, — только нена́долго. Видно, Господу угодно, чтобы я жила и помнила все сотворенное по молодости, по глупости… Вам того знать не надо, то мой крест.

Смородин покосился на меня. Я кивнул и спросил, стараясь, чтоб голос не звучал подначкой:

— Кто первый?

— Давай ты, господин Ангел, — ротмистр чуть отступил, жестом предлагая мне честь или риск — непонятно.

Я взял ковшик, зачерпнул прямо из чаши. Вода была ледяная, будто только что из-под земли. Поднёс к губам, сделал глоток. Ничего не почувствовал — просто вода, чуть сладковатая, с привкусом торфа. Не отрывая губ от края быстро глотнул еще раз, надеясь, что сестрица ничего не заметит, я ж по легенде хотел забыть, а не от склероза полечиться… Второй глоток был ровно таким же. Я замер, прислушиваясь к себе. Печали? Не помню, чтоб были особые. Память? И так всё помню, даже слишком. Никаких видений, никаких провалов. Обычная вода.

Передал ковшик Смородину. Тот пил осторожно, с достоинством, потом тоже замер на мгновение, прикрыв глаза. Открыл, пожал плечами.

— Водица как водица, — сказал он. — Холодная, правда.

— А что ж вы хотели? — улыбнулась монахиня. — Чудо не каждому является, и не сразу. Может, через год явит себя, может, через десять лет. А может, оно внутри уже работает, просто вы не замечаете.

Она взяла с полки флягу, ловко наполнила её из чаши, трижды перекрестила и вернула.

— Храните. В трудный час пригодится.

В последний раз перекрестилась на фреску, погасила свечу, и мы поднялись наверх. Монахиня заперла дверь, спрятала ключ под рясу.

— Пойдёмте, — сказала она. — Матушка велела передать, что запись в книге уже сделана. И благодарность вам, господин Ангел, от всех сестёр.

Я кивнул, но думал о другом: о трёх глотках, о воде, которая может стереть или воскресить память, о затворах на дне, о том, что в этом мире всё возможно. И о том, что Ксения где-то там, в лесу, идёт к своей гибели, а я всё ещё ищу ключи.

— Едем, — сказал я Смородину. — Надо успеть до темноты.

Мы зашагали обратно по тропинке, и за спиной осталось только чёрное озеро, под которым, глубоко внизу, в каменной пещере, всё так же бил ключ. И где-то там, на дне, ржавели древние затворы — на случай, если святыню придётся прятать.

— Нам нужна теплая одежда, — сказал я, — и запасные комплекты для Ксении и Маши. Два фонаря с запасом масла и огниво. Паек на сутки, на четверых. Крепкие сапоги. Пара саперных лопаток…

— Ну, все это можно раздобыть у меня дома. Кроме вторых женских сапожек. Одни можно с Дуньки снять, она за двадцать копеек их еще почистит, и завернет… Но у Дуньки лапа крестьянская, Ксения Андреевна в таких ноги до колен сотрет… Если только портянки…

— Вторые я у Катерины возьму, — кивнул я, — про портянки дельная мысль.

… Что я еще упустил? Аптечку? Оно бы неплохо. Вот только аптечный набор этого времени включал не жгут, одноразовый шприц с противошоковым и тонометр, а слегка другие вещи: нюхательные соли (хорошо при обмороках, настолько хорошо, что у Ксении наверняка есть с собой. Да и у Маши тоже), свинцовая примочка — он синяков, касторовое масло — слабительное, карболка (иными словами — фенол. Зачем? Я обалдел, когда узнал что это был самый обычный антисептик. Сразу припомнились мемы о суровых челябинских мужиках…). Еще там были опий, кокаин и «гофманские капли» (эфир на спирту), сушеная ромашка, скипидар, хинин и марля. Короче, проще не морочиться. С легким повреждением человек вполне дотянет до поверхности, а против чего-то серьезного такой набор не спляшет.

— Что ты собираешься делать? Ночное бдение на кладбище?

— Фантазии у тебя какие-то нездоровые, — фыркнул я, — едем. Сначала ко мне, потом к тебе. По дороге все объясню.

— Подземный ход? — Смородин развернулся всем телом и уставился на меня пристально, с сомнением в глазах… словно я ему заявил, что у свиньи два рыла и она умеет летать. — Ты хочешь сказать, что отсюда, прямо в ту самую сторожку, где сидит… тьфу, пропасть, будет сидеть Ксения Андреевна, имеется лаз под землей?

Я кивнул.

В темных глазах ротмистра читалось недоверие даже не к информации, а к моей вменяемости.

— Что конкретно тебя смущает, Гриша?

— Дай подумать. Да все! Подземный ход из монастыря прямо в нужное место — и ты об этом молчал, пока в тебя стреляли на мосту, а меня травили на рынке… наверняка не один раз! Ты либо тронулся рассудком, либо неизвестно по какой причине любишь умирать. Может ты от этого кефтеме имеешь?

Я усмехнулся. Кефтеме… Экстаз, благодать. почти оргазм — если приземленно.

— Гриша, ты под землей когда-нибудь ходил? Кроме как до твоего Механического Дзена и назад?

— Ну, если подпол считается…

— Не считается.

— Тогда нет. А что с этими ходами не так?

Я усмехнулся. Ротмистра ждал большою сюрприз и мне не хотелось его портить.

Сашка правил молча, только изредка понукая лошадей. Дорога виляла между кустов, ныряла в низины, карабкалась на пригорки. Я смотрел по сторонам и ничего не узнавал.

В моём времени здесь было шоссе — четыре полосы, асфальт, бетонные отбойники. Джип Алехина на скорости сто двадцать пролетал этот участок за мгновение. Сейчас мы тащились по кочкам уже час, и вокруг была только трава, ива, да Волга, которая то открывалась, то пряталась за поворотом.

— Далеко ещё? — спросил Смородин сзади.

— Не знаю, — ответил я честно.

Я правда не знал. Всё было чужое. Холм не той формы, берег не так повёрнут, кусты растут где попало. Я уже начал думать, что мы зря сюда свернули, что я все перепутал, дурак…

Сашка объехал лужу — жирную, в ней отражалось летнее небо и мокли конские яблоки, бричку мотнуло на ухабе так, что Смородин сзади выматерился сквозь зубы. Я поднял голову и замер от чувства дежа вю… или чего-то чертовски похожего.

Склон. Изгиб берега. Та самая линия, где земля обрывается к реке — я её тысячу раз видел в прошлой жизни, но сейчас она была другой. Живой?

И вдруг — на секунду, на миг — реальность сдвоилась. Сейчас: трава по пояс, корявые кусты, старая ива косматой башкой свесилась к воде, солнечный свет золотит верхушки. И одновременно — будто плёнку наложили: провал асфальта, рваные края, огрызки арматуры торчат из земли, как гнилые зубы, жёлтая глина из-под дорожной насыпи. Две картинки наложились, и проступил объём. Как в детстве, когда зажмуришься, потом резко откроешь глаза — и мир вдруг становится больше.

— Стой, — сказал я тихо.

Сашка не обернулся. Лошади шли, помахивая хвостами, им не было дела до моих видений.

— Стой! — крикнул я громче.

Сашка глянул на Смородина. Тот коротко кивнул — и Сашка натянул вожжи. Бричка остановилась, только рессоры скрипнули жалобно.

Склон оврага оказался круче, чем выглядел сверху — глинистый, скользкий, ноги разъезжались, норовили уехать вперёд головы. Я хватался за ветки — они выдирались с корнем, за корни — они рвались, осока резала ладони, оставляла мокрые, липкие полосы. Воздух здесь пах иначе — сыростью и прелью.

Метров через пять нашлась площадка, будто специально вырубленная в склоне — неестественно ровная, не природа так постаралась, человек. И в ней — дверь… Была бы круглой, непременно припомнил бы хоббитов из Шира, уж больно низкая. Чтобы войти в такую, мне пришлось согнуться чуть не пополам.

Дверь была наскоро сбита из горбыля с обзолом. Кора местами облупилась, а щели — в палец толщиной зияли открыто и насмешливо. Древесину кое-где уже тронула гниль, проморить ее никто не позаботился — но на ощупь дверь была крепкая. Пожалуй, плечом такую не выбьешь.