Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 31)

— Заступнице Усердная, Благоутробная Господа Мати, к Тебе прибегаю аз окаянный и паче всех человек грешнейший; вонми гласу моления моего и вопль мой и стенание услыши… о рабах Божих без вести сущих Николае, Афанасии, Петре, Василии…

В первый раз я так удивился что не сообразил. Но за молитвой Богородице последовало обращение к Николаю Чудотворцу о тех, кто сбился с дороги и пропал в пути, затем к святым Ксенофонту и Марии, и к Архангелу Гавриилу, с просьбой о помощи в скорейшем и чудесном нахождении потерявшихся людей. Имен было ровно семнадцать, все мужские, все крестильные. Никаких Сидоров, Тарасов и Сергеев — только Сергий, Исидор, Тарасий. Без фамилий, без должности, без статуса. Только крестильное имя… Бог знает своих.

Напутствие ротмистра и два рубля оказались волшебным средством. В здание старой тюрьмы в Коровниках я прошел как хорошо прогретый нож в кусок сливочного масла. Очень удачно штатного батюшки там как раз не было, уж несколько лет как.

Немолодой, кряжистый надзиратель шел впереди меня. Походка у него была слегка медвежья, таз отклячен, ноги чуть не успевали за телом и семенили, безбожно косолапя.

— А где ж отец Александр, — полюбопытствовал он, — обычно к мазурикам он сам приходит, за обязанность считает.

— В этот раз не смог, — коротко отозвался я. В рясе было неловко, от рыбьего клея подбородок немилосердно чесался. Чувствовал я себя как Дед Мороз на утреннике в детском садике.

— Дела наши грешные, — не то поддакнул, не то посетовал надзиратель, — зайти с вами, аль не надо? Оно понятно, таинство… А только мазурик-то не простой, убивец. Ну как на вас кинется, у него ж ничего святого за душой. Мы и то удивились, что батюшка пришел… Крест то на ем есть, на мазурике, когда мыли — видели.

— Этого достаточно, — сказал я, чтобы что-то сказать. Молчать было неудобно.

С дверью мужик ковырялся долго, минуту, а то и больше — замок был громозкий и тугой. А когда она, наконец, с противным лязгом открылась, мне не секунду стало не по себе. Представил, вот я сижу, жду казни, а ко мне заходит бородатый мужик в рясе. Что я сделаю? Да тюкну его по башке, сдерну облачение, оторву бороденку, присобачу на что угодно, хоть на мыло и сопли и попытаюсь выйти. Шанс? Еще какой. Я бы его не упустил.

Но надзиратель ждал, а от сопровождения я уже отказался. Ну что ж. Не наелся — не налижешься. И я перешагнул порог.

Дверь закрылась за мной.

Приговоренный сидел один в небольшой камере без света, кроме как из маленького окна. В сером арестантском халате и опорках. Увидев меня, он поднял голову, но встать не поторопился. Волосы были всколочены от сна, на лице проступила многодневная щетина, такая, что еще немного — и борода.

Лет ему было, навскидку, плюс-минус двадцать.

— Ну, здравствуй, Митько… А кем крестили тебя — помнишь?

— А тебе что за дело, пингвин императорский?

Ничоси… Сказать, что я удивился — не сказать ничего. Нет, сама аналогия была понятна: Черная ряса, которая кажется еще более черной на фоне серых стен. Белый плат (подризник) на нем — единственное светлое пятно… пингвин и есть. Но императорский?

— Откуда такие познания в зоологии, сын мой? — не выдержал я.

— От верблюда, — фыркнул Митько. — напутствовать будешь? В дорогу дальнюю?

— А ты нуждаешься?

— Не слишком. Господь твой всех моих тифом прибрал, и невесту не забыл… а мне отчего то на полгода целых амнистию выписал. Не знаешь, зачем?

— Знаю, — ответил я, присаживаясь на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Знаю, Митько. Затем, чтобы ты успел разглядеть вот что: Господь не забирает лишнего. Забрал всех твоих — не потому что забыл про тебя, а потому что готовил дорогу. Тиф косит без разбору, только на первый взгляд. А на второй — он как садовник: вырезает сухие ветки, чтобы ствол не погубить. Ты уцелел. Значит, ты — ствол.

Митько прищурился, но ничего не сказал.

— А невеста твоя, — продолжил я, — она умерла, когда вы уже обручены были? — он кивнул, — По закону церковному — вы муж и жена перед Богом. Не перед людьми, а перед Ним. Ты вдовец, Митько. А вдовцам, сам знаешь, прощается больше, чем холостым.

— Ты это мне, батюшка, к чему? — голос его дрогнул, но только на полтона.

— К тому, что полгода тебе дали не для того, чтобы ты сопли жевал и Бога проклинал. А чтобы ты успел пожалеть не себя, а тех, кого ногами вперед вынесли. Когда пожалеешь по-настоящему — может, и поймешь, зачем тебя время лишнее на этом свете держали. А не поймешь — ну что ж… — я выпрямился. — Не наелся — не налижешься.

Он долго молчал. Потом спросил тихо, почти без злости:

— А если я не хочу жалеть?

— Тогда ты уже мертвее, чем после петли. И заходить тогда ко мне незачем.

— Михаилом меня крестили. Архангелом. Меченосцем. Не для тюрьмы такое имя.

— Я помолюсь за тебя, раб божий Михаил, — сказал я, точно зная, что не вру. Молиться буду сам. Хотя у ротмистра и лучше выходит, душевнее, но… почему-то чувствую, что так правильно.

Дверь закрылась. Надзиратель вздохнул с облегчением. А я пошел вдоль серого коридора, чувствуя спиной этот взгляд — злой, молодой, живучий. Ничего, Митько. Деньги у кассы не ночуют. Выживешь. Куда ты денешься.

Исполнение должно было состояться ранним утром и священника не него не звали. Предполагалось, что накануне между нами уже произошло все, что нужно: исповедь, соборование.

У меня был рассвет. Один единственный рассвет. Ровно столько, сколько нужно и ни минутой больше. Не для того, чтобы спасти эту странную жизнь, а для того, чтобы подтвердить, или опровергнуть гипотезу.

Ночь я провел в состоянии между дремой и явью. То смотрел широко открытыми глазами в потолок с вычурной лепниной, в гостевой комнате особняка, то оказывался на какой-то снежной равнине, где Митько держал надо мной в полутьме горящую свечу, а я доставал из теплого снега большие пингвиньи яйца.

Это при том, что ни один вменяемый пингвин яйцо в снег не зароет…

Под утро я забылся неожиданно крепко и проспал бы все на свете, но, заранее проинструктированная Дуня, сначала положила мне руку на плечо, потом попыталась растолкать. Потом сдернула одеяло и, наконец, прибегла к последнему средству — окатила водой из умывального таза.

Очнулся я мокрый и совершенно дезориентированный. За окном была глухая темнота, как в преисподней.

— Солнце вот-вот встанет, господин Ангел, — равнодушно ответила девушка на мой потерянный взгляд, — вы велели будить во что бы то ни стало, хоть кочергой колотить.

— Не понадобилось? Кочергой-то?

— Не понадобилось, барин. Достало и воды. Переодеться вам принесу, умыться, наверное, и не нужно уже, — с этими словами Дуня выплыла из комнаты, как шлюпка от борта фрегата.

К чему были эти морские ассоциации? Наверное оттого, что сидел я мокрый, как мышь. Ни дать, ни взять, жертва кораблекрушения.

Рука нащупала под подушкой складень.

Имя крестильное у меня было. Про плащ Богородицы все понятно… а раньше? Не о здравии же молиться. И не отходную читать.

С жандармами все было ясно, пропавшие — чтоб нашлись. А этот убийца к чему относится? Напутственный канон тут явно не годился, он готовил душу к мытарствам загробным… а мы с ротмистром все же надеялись, что мытарства у Митька будут вполне земными.

Глас от лица отходящего? Он призывал близких восплакать и молил о защите души в страшный час. Пожалуй, впишется. И «Владыко Господи Вседержителю…» — тут жесткого текста нет, обычно тот, кто молится просил Господа освободить душу и принять ее в мир со святыми — но ведь можно попросить и о другом.

Дай, Господи, время раскаяться. Замени мытарства загробные на мытарства земные. Молодой ведь совсем парень. Убийца? Так и я убийца. Правда, во поле брани, а там отнятые жизни по другому счету идут, но ведь были они. Не одна, и не две.

Господи, помилуй раба Михаила. Пресвятая Богородица, укрой его своим плащом.

Молился я не совсем по канону, но искренне. Если я угадал правильно, только это и имело значение.

Глава 19

Город засыпает, просыпаются революсионэры

Остро и вкусно пахло жареными пирогами с луком, а еще горелым железом от утюга, который грелся на загнетке и кислыми портянками от сапог в углу. За закрытыми ставнями небольшой лавки шумела улица, но здесь ее голоса: лай собак, скрип пролеток и крики мальчишек — были почти не слышны, от шума надежной стеной служили густые липы с крепко сплетенными ветвями.

Ярик во все глаза уставился на человека, сидевшего за столом. Босого, в грубой холщовой рубахе, подпоясанной плетёным шнурком, и широких штанах из серой рогожи. Маскарад был так себе, на троечку: кисти рук, крупные, но без мозолей, под ногтями не было черноты; на загорелом лице — короткая борода, тронутая ранней сединой, и спокойные, чуть насмешливые глаза за простыми очками в металлической оправе… за кого бы не пытался себя выдать этот немолодой мужчина, но любому мало-мальски наблюдательному человеку было ясно что тут отметился полный курс университета и как бы не опыт преподавания.

Слесарная или столярная мастерская тут и рядом не пробегала.

— Ярослав, ты насмотрелся, наконец?

Из полутьмы показалась еще одна личность, молчаливая женщина в сером, она поставила перед своим гостем миску с гречневой кашей и так же тихо исчезла, не слушая благодарности.

— Игорь Афанасьевич, — студент, наконец, справился с приступом почтения, — я думал, что придет кто-то… ну, кто нибудь… эээ… моего уровня.