Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 30)

Прошение на Высочайшее имя разбойник, конечно, отправил… честь по чести помогли составить. Ждет ответа. Молится, сердешный. В этот вторник в аккурат положенные три недели истекают. Только не дождется он.

— Почему? — вот тут я по-настоящему удивился. Разбирая документы того времени, я всегда недоумевал, насколько неохотно приговаривали к смерти. За покушение на Императора и члена императорской семьи, за измену Родине, за убийство отца или матери… за убийство с целью сокрыть другое тяжкое преступление… ну еще за разбой на дорогах, с большой кровью — по совокупности. А больше, пожалуй, и ни за что. А царь приговоренных миловал в девяти случаях из десяти. Хотя, замена казни бессрочной каторгой, та еще милость, конечно. Но вот такой был кровавый режим в тюрьме народов. Как говориться, ни прибавить, ни отнять.

Смородин, не глядя, махнул бокал. Кажется, уже далеко не первый. Пьяным он не выглядел, соображал отлично. Но и трезвым точно не был, судя по тому, как из него сыпались тайны следствия. Как сухой горох из вспоротого мешка:

— А его, прошение это, кхе-кхе… утеряли по дороге. Сколько Алиса за это дело денег отвалила, нам бы с тобой до конца жизни хватило в Коктебеле отдыхать. Найдут, конечно. Только когда уже поздно будет. Для Митька поздно.

— Но не для нас, — сообразил я.

Глава 18

Кое что о молитвах

— Давно тут? — тихо спросил я у старика.

— Третий день, — ответил он, не поднимая глаз от хлебных чёток. — А ты, видать, с утра взят? К обеду как раз поспел.

Обед. Слово прозвучало почти издевательски. В горле пересохло, в животе урчало — из Дербичево меня привезли голодным, а в погребе не кормили, дали только чай, а Сойкина каша уже и забылась.

— Кормят тут? — спросил я.

Старик усмехнулся в седые усы:

— Кормят… Два раза. В полдень и ввечеру. А чего дадут — от начальника зависит.

— В смысле?

— А в том смысле, что кормовые деньги — шесть копеек с рыла на день, — он покосился на меня. — Только доходят до нас не все. Пристав сначала отстегнёт долю себе, потом надзирателю, потом повару… а нам — что останется.

Он покрутил в пальцах один хлебный шарик, бросил в рот и принялся жевать медленно, с наслаждением, будто это был не чёрствый мякиш, а бифштекс.

— Ты бы, парень, поел, пока есть, — сказал он. — Денег-то с собой сколько?

Я промолчал. Денег у меня не было. После встречи с жандармами, которых привел Михаил — не постеснялись ни близкого начальства, ни меня, ни друг-друга, ни старой церкви, крест от которой высился над тропой: обчистили как луковицу. И тут же поделили на четверых, вслух сетуя, что у мазурика с собой, вот ведь беда, ни грошика не было, ни единой медной монетки… так и в бумаги запишем, что бедный был шаромыжник, в чем и душа держалась.

Денег этих я больше не увижу, даже если выстелю жалобами путь от села и до самого стольного града Петербурга.

— Ладно, — старик понял без слов. — Не хочешь — не говори. Но учти: на баланду казённую сильно не надейся. Хлеб дают, это да. А в щах — ну, вода и вода. Капусту если найдешь — считай, повезло.

— А мясо? — спросил я.

Старик посмотрел на меня как на дурачка.

— Мясо, — повторил он с каким-то даже уважением к моей наивности. — Ты, мил человек, где такое видел, чтобы арестантам мясо давали? В остроге, может, и есть по табели. А в участке — нет. Здесь на мясо денег не дают. Рыба — раз в неделю, и то если постараться. А так — баланда с постным маслом. Или горох размазня. Или каша… если кашей можно назвать то, что тут дают.

Он вздохнул, перебрал чётки и добавил тихо:

— Но терпимо. С голоду не помрёшь. А вот когда в «холодную» посадят — там не кормят совсем. Так, хлебца кинут и кружку воды. А сидеть можно сутки, а можно и трое.

Я слегка похолодел — не столько от его слов, сколько от того, как буднично он их произносил.

— А кто раздаёт? — спросил я.

— Повар из арестантов. Которого поставят. Только ты не обольщайся, — старик поднял наконец на меня глаза — мутные, с красными прожилками. — Кому он ложку пожирнее нальёт — тот свой. А новенькому — с того краю, где пожиже. Или сверху снял, тебе отлил. Главное — не зли его. Попроси вежливо. Скажи «спасибо», когда получишь. А на «тычки» не напрашивайся.

— Какие тычки?

— А такие. Не понравишься — он тебе черпак с баландой сунет, а ты держи. И мисочку держи крепче. Ткнул сзади под ребра, выронишь — сам и виноват. Вторую никто не нальет.

Я хотел спросить ещё, но в коридоре загремело. Кто-то заорал: «Принимай посуду!» — и надзиратель залязгал засовом.

— Ну вот, — сказал старик, пряча чётки за пазуху. — Обед принесли. Сейчас узнаешь, почём фунт баланды.

…Гороховая похлебка оказалась терпимой. Где-то в глубине котла там даже ребра побывали, а сам горох разварился почти в нут, блюдо шелковой текстуры, которым нас потчевали в Дубаи. А тяжелый кусок сытного хлеба можно было жевать почти как самостоятельное блюдо.

На шесть копеек? Ну — ну. Катерина мне такой обед приносила за десять, а то и за двенадцать.

Баланда закончилась и неожиданно навалилась беда, которую я не предвидел, ибо вовсе о ней не знал — скука.

Как то до этого дня скучать мне не приходилось, всегда было дел по горло и еще сверху. А если попадал в пробку или на какое-нибудь скучное собрание, то можно было полистать телефон. Тут же сел, сложил руки на колени и… все. Сиди. Медитируй.

Чтобы убить время я принялся вспоминать выдающихся деятелей этого исторического периода на букву А, но уже на втором десятке Александров, Андреев и Аркадиев озверел.

Мелькнула мысль попроситься к босоте на партию в картишки, но, приглядевшись, понял я что играют ребята на собственные зубы — и резко передумал. Своих лишних нет, чужие без надобности. Неинтересная ставка.

Попробовал сам с собой в города играть, дошел до того, где имел честь сесть на нары и… споткнулся.

Как же так вышло в тот несчастный день, который теперь маячил впереди? Где произошел взрыв я уже примерно представлял, что послужило причиной — понятно. Эта Смородинская дура разлетелась в клочья. Доигрались, господа, и это было скорее ожидаемо, но… на кой черт туда явилась вся «Трикона» в полном составе, и почему Ксению, единственного оставшегося ребенка князя никто не отправил в безопасное место и не прикрыл?

Почему именно ей досталось больше всех?

По запискам, которые до меня дошли в сильно попорченном виде, княжна была изуродована и прожила не долго, но успела попросить отца о судьбе Марии Гавриловны Ложкиной…

Не срасталось. Что сейчас, что сто лет назад, что двести спустя чтобы нажать одну единственную кнопку такая толпа народу не нужна — ротмистр и один бы справился. Или любой из его студентов.

Единственное, что пришло мне в голову: они спасались. Кто-то их выдал и заговорщики прятались от ареста. Но, чтобы арестовать князя?.. Для этого его должны были, как минимум, схватить в трех шагах от Государя с адской машиной наперевес.

Пазл рассыпался, не успев собраться. Не хватало ключевых деталей, и все сильнее мучило ощущение, что я забыл важное.

Что, мать его за ногу, такое мог я запамятовать?

… — Я к этому прянику не пойду, — сразу заявил ротмистр, — иначе, сам понимаешь, вся моя легенда насмарку. Ты пойдешь.

­— В качестве кого? — опешил я. — Адвокат ему не нужен, родни нет. За невесту при всем желании не сойду.

— А что так? — скривился ротмистр, — побольше белил наложить и вполне себе невеста. Даже с приданым… я б за такое приданое и на козе женился, не побрезговал.

— И в храм бы с козой пошел? — поддел я.

— А чего бы и нет? Ежели батюшка благословил, нам, сапогам, морду кривить грех. Батюшка плохого не сотворит…

Мы ошалело переглянулись. Идея была такой идиотской, что вполне могла прокатить на ура.

— Да ну… Какой из меня батюшка?

— Тощий, — признал ротмистр, ­— но Господь и не на такие чудеса способен.

— А борода?

— Приклеим. Лучше родной будет. Только — условие у меня, господин Ангел. И предупреждаю сразу: ежели откажешь… живым ты из этого дома может и выйдешь, но на своих ногах вряд ли. И игрушку отберу.

Изменился он так мгновенно и разительно, что смысл дошел не сразу. Я поднял глаза на смешного человека в халате, босого, с глупой сеточкой на волосах, с утра уже слегка поддатого… На меня в упор смотрели темные глаза опаснейшей твари под этим небом. Сильной. Уверенной. Наглой.

С большим опозданием до меня дошло, что тут я один против четверых, считая Сашка и его братьев-близнецов. Как до звонаря на колокольне.

— Что за условие-то?

Смородин прикрыл глаза и снова превратился в обычного человека, шарлатана от науки, интригана и карьериста.

— Игрушку дашь? На пять минут. Сразу верну, не хочу лишний раз в руки брать… как ты его в кармане таскать не боишься?

— А надо?

— Не помешало бы. Но тебя учить что мертвого лечить.

Я протянул складень, недоумевая, на что он мог понадобиться ротмистру. Снять копию с надписей? Занести в протокол? Поставить шулерскую метку?

Он взял, как берут отравленный ядом нож: двумя пальцами, стараясь не касаться острых краев. Поддел ногтем. Некоторое время смотрел неотрывно, я уж думал, что на этом и кончится, но нет. Установив складень на каминную полку, прямо посреди бокалов и тарелок, Смородин широко, истово перекрестился и заговорил… заговорил так, что я понял — для него в этот миг меня нет. Могу хоть ограбить, хоть зарезать, хоть весь дом вынести.