Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 33)

— Откуда… сведения, — со свистом выдохнул он, даже не собираясь скрывать, что потрясен, — кто ваш информатор?

— Никто. не ищите черную кошку в темной комнате, ваша светлость, ее там нет, — я легко улыбнулся, почувствовав твердую почву под ногами. Врать, опираясь на факты, было почти так же легко и приятно, как говорить правду, — ваши соратники вам верны. А моя осведомленность — это случайность. Мои хорошие друзья увлеклись идеями некоего пророка, который обещает конец света вот-вот, буквально на днях.

Лицо князя оставалось жестким.

— Я был там. В подземельях. Видел вас, в черных плащах. Пошел за вами. Нашел проход. Видел машину. Потом нашел вашего гения и сказал ему все, что об этом думаю. Надеюсь, он передал вам мои слова в точности.

— Про ключи? — встрепенулся князь, — о, да. Григорий не утаил. Это и правда помогает вспомнить прошлое, которого не было. Но в день праздника у Алисы я никаких ключей не создавал…

— Душа помнит собственную смерть, — сказал я тихо и веско, — от этого не уйти, как не верти время. Память души вне времени. Она же принадлежит вечности, а вечности все равно: прошлое, будущее, не бывшее. Каждый день записан в подробностях на ее скрижалях, стоит лишь открыть нужную страницу.

Пафос заставил этого немолодого человека поморщится.

— Все это прекрасно, молодой человек. Но искровый пусковик был разобран по моему приказу. Машину нынче охраняют денно и нощно и я, сколько не думал, так и не понял, как вам удалось провернуть этот трюк. Просветите старика?

— Я могу рассчитывать на…

— Я же сказал, — в голосе князя в первый раз прорезалось раздражение, — моя жизнь стоит дорого и я не скуп. Хотите место в партере, оно у вас будет. Но вам свяжут руки и рядом будет мой человек с пистолетом. При первой попытке помешать нам, он вас застрелит. Устраивает?

Не устраивало вообще, вот ни одного разу… но я кивнул. Другого способа попасть к дзэну и помешать гибели Ксении я не видел. Разве что пробраться туда заранее и взорвать чертову штуку к чертовой же матери, но сколько я не пробовал, ход не открывался. Видно, снаружи эта дверь запиралась плотно и надежно, а вот изнутри замка не предусмотрели, сукины дети!

— Я жду, — поторопил меня князь.

Глаза его вернули нормальный цвет и это обнадеживало. Но как объяснить то, что я и сам не понимал до конца.

— Вы верите в силу молитвы? — негромко спросил я. — Особенной молитвы над особым предметом?

Князь чуть склонил голову к плечу, словно взвешивая ваш вопрос на невидимых весах. Помолчал. Пальцы его — холеные, с аккуратно подстриженными ногтями — легли на планку сюртука, рядом с пуговицей.

— Силу молитвы? — переспросил он неспешно. — Верю. Как и всякий православный христианин. Молитва — это не заклинание, господин Залесский. Не колдовской заговор, где важно в точности произнести «абракадабру». Молитва — это устремление души. Крик, шепот, или тишина перед Богом — не важно. Но вы спросили про особенную молитву над особым предметом. — Князь обернулся, и в глазах его мелькнула усмешка — не злая, а скорее усталая. — Вы думаете, я сейчас испугаюсь? Замахаю руками: «Боже упаси, это магия!»? Нет. В Церкви, к слову, многие святые благословляли водой, маслом, просфорами. И молитва перед этими предметами — не простая, а соборная, уставная. Но есть одна тонкая грань.

Он подошел ко мне почти вплотную. Теперь его голос звучал тихо и твердо.

— Для мужика в глухой деревне, который от оспы заговоры читает на кошачью лапу, — это колдовство. И я скажу ему: грех, батюшка, бросай. А для меня? Если я возьму икону, которую носил прадед на Бородинском поле, и буду молиться перед ней с чистой верой — не иконе, разумеется, а Тому, Чей на ней Лик, — то моя молитва усилится? Да. Потому что вера моя привяжется к святыне, как якорь к лодке. Предмет станет местом встречи.

Он помолчал, поправил манжету.

— Я дружу с отцом Павлом. Знаете, что он мне как-то сказал? «Магия, князь, требует точности. Ошибся в слове или в знаке — ничего не вышло. А Бог смотрит на сердце. Даже если ты споткнешься на „Отче наш“, но вскрикнешь от боли — Он услышит». Так вот, верю ли я в особенную молитву над особым предметом? Верю, — кивнул он жестко. — Если эта молитва есть не попытка заставить Бога, а просьба, чистая и смиренная. И если предмет освящен Церковью, а не шаманом с бубном.

Что у вас за предмет? Покажите…

Было у автора в молодости некое зеркало. Привезли из деревни. Свойство зеркальце имело… нет, не говорило, помалкивало, как и положено всякому добропорядочному предмету. Но если поглядеть в него и загадать желание — сбывалось. Только нужно было соблюсти три условия.

1. Смотрясь в зеркало надо себе понравиться. Искренне. Сказать: «Ну до чего я хороша!» Не просто ритуальную фразу сказать, а восхититься собой, от души.

2. Просить о важном и для себя. Только для себя. О мире во всем мире, или, там, чтобы муж снова полюбил не выйдет. Только о себе.

3. Надо было искренне согласиться цену заплатить. Не зная, какая будет цена. За одно мое исполненное желание цена была — год депрессии. Вот такой откат от «обряда». Ничего, выжила.

Потом во время ремонта зеркало разбили и вынесли на помойку. До сих пор жалею о нем, и складень — такая своеобразная дань памяти. И, да, семь лет несчастий было, из песни слова не выкинешь. Тоже пережила, куда деваться. Играешь с некими силами — будь готов как к выигрышу, так и к проигрышу. Искренне готов, от сердца. Иначе никто с тобой играть не станет.

Глава 20

Возвращение, так сказать, к истоку

Возвращения в камеру я почти не заметил, настолько глубоко нырнул в свои мысли. Князь меня… разочаровал.

Умен, очень умен и не фанатичен, но что то мне подсказывало, что общего языка мы не найдем. Но я честно попытался:

— Это тот же самый искровый пусковик, только вместо поворота ручки — молитва. А сам механизм — не Дзэн. Может быть он резонирует с вашей машиной, может быть обтекает ее как вода камень. Реакция идет на команду, а команда, в данном случае, движение души.

Князь взглянул на меня странно, пронзительно и отстраненно одновременно. Под высоченным лбом происходила какая-то работа и, я прямо шкурой чувствовал, что мысли его пошли не туда… по дорожке, от которой я пытался его увести.

— Так значит, это не наука? — спросил он, наконец.

— Почему? Наука, — усмехнулся я, — но не физика, наверное, в общепринятом смысле. Теософия или антропология.

— Вы меня запутали, господин Залесский, — признался князь, — этот ваш Рогавка, или как его… Он, по итогу…

— Был помилован и отпущен с богом на каторгу, — кивнул я, — во время совершения процедуры оборвалась веревка. Палач, если что, ее проверил. Ничто, так сказать, не предвещало.

— То есть надо было просто помолиться за него…

— Не «просто помолиться», а соблюдая условия. Главное — назвать правильное крестильное имя. Ну и вера. Искренняя вера и желание спасти.

— Вы с Григорием искренне желали спасти убийцу?

— Нами двигал искренний научный интерес, — усмехнулся я, — это тоже страсть, ваша светлость, и далеко не слабая. Если бы силу страсти можно было измерить в джоулях, то научный поиск затмил бы любовь. Хотя бы потому, что любовь это вспышка, а страсть к науке — газовая горелка. Ровное, чистое, высокотемпературное пламя.

— Любовь к отечеству?

— Сюда же, — согласился я, — если она искренна и истинна.

Князь задумался, ненадолго.

— Я могу увидеть этот ваш складень?

— Попробуйте. Если вам разрешили увидеть арестованного преступника, да еще и наедине… Кстати, никому не пришло в голову, что я могу тюкнуть вас по голове, взять этот замечательный шерстяной сюртук, набросить его на забор… отсюда вижу, что там в раствор вмазали бутылочные осколки, но толстая шерсть должна сработать.

— Зачем? — перебил меня князь, весьма не светски. Кажется, он очень удивился, — Вы спасли мне жизнь. Вам не нужно рисковать своей, вы и так выйдете отсюда в ближайшее время, я употребил все свое влияние, а его у меня более чем достаточно.

— Тогда зачем? — я обвел рукой двор, себя, князя, — Не проще было подождать?

— Время, — вздохнул князь, — оно уходит. До приезда Государя всего три недели, а запасного плана нет. Мы… все поставили на Механический Дзэн.

— Ваша ставка все еще может сыграть, — пожал плечами я, — поворот ручки работает, Ксения Андреевна это доказала.

— Ксения, — кивнул князь. И тут я понял, что совершил еще одну, и на этот раз непоправимую ошибку. — Она верит. Ее веры должно хватить…

— Ваша Светлость, — попробовал я, — Дзэн опасен. Как раз с точки зрения физики, лейденская банка такого размера может убить даже на расстоянии, если влажный воздух или подходящий пол.

— Мы все рискуем, — пожал плечами князь, — жизнь, молодой человек, сама по себе довольно рисковое мероприятие.

— А в конце так и вообще фатальное, — поддакнул я, сообразив, что решение этот человек принял. И пытаться его переубедить дело зряшнее.

— Ждите, — на прощание кивнул он, — за вами придут.

Я смотрел как он удаляется, походка была ровной, спокойной, вся спина выражала невозмутимость. Клясть себя последними словами было поздно. Черт! Я же знал, что он — фанатик. И своими руками подтолкнул к решению, которое погубит Ксению. Идиота кусок! Вот что мне стоило придержать язык? Поторопился.

Воздух здесь давно перестал быть воздухом. Он стал тяжелым, влажным саваном, который лип к легким и не желал выходить обратно. Где-то наверху, в мире живых, стояло знойное лето — с мухами, пылью и сенокосом, — но в этих катакомбах, вырубленных неизвестно когда и неизвестно кем, царила вечная, могильная зима.