Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 1 (страница 24)

И вода из озера не помогла.

Надо ждать знака, тогда формулы сработают и раскроют свиток спрятанной памяти. Смотреть по сторонам и быть предельно внимательной.

Укол шпильки нарушил ее сосредоточенность.

— Маша!

— Простите, барышня, дурочку криворукую, — поспешно повинилась Мария. — Уж больно волосы у вас спутались, видно, снилось что нехорошее.

— Как будто ничего не снилось. Как легла, так будто в темный колодец провалилась, — задумчиво проговорила Ксения, перебирая детали своего утреннего пробуждения. И едва не подскочила, когда шпилька больно уколола ее второй раз.

— Да что с тобой такое сегодня?

Девушки уставились друг на друга: узкое породистое лицо с тонкими, словно кистью выписанными чертами и круглая пухлощекая мордашка, «кровь с молоком». И одинаково озадаченное выражение глаз, серых и карих.

— Живот немного крутит, — неуверенно призналась Маша.

Девушка долго не могла понять, что на материальный мир, такой привычный и надежный, полагаться нельзя. Грязь на башмаках, узелки на платочке, иначе заплетенные косы — все подводило. Помочь могла только своя голова, и еще чуть-чуть, немного — тело.

— Думаешь, вчера воду из озера пила?

— Да Господь же ведает, Ксения Андревна. А из ключей как-то ничего и не вспоминается.

Княжна уселась перед большим трюмо и машинально взяла в руки пудреницу. Показалось — или с зеркалом и впрямь что-то неправильное? На первый, да и на второй взгляд зеркало как зеркало, такое же как вчера.

Память молчала, как стойкий солдат в турецком плену: пытай не пытай.

Осознав тщетность своих попыток, Ксения смирилась:

— Значит, теперь только знака ждать. И молиться, чтобы не поздно.

— Так может и не было ничего, барышня. А живот так крутит, свеклы переела, али грибов.

— Возможно и это. Какая же все-таки неудобная система!

С утренним туалетом княжны мороки было немного, опытная горничная справилась быстро и уже присела, чтобы выскользнуть из покоев, когда…

— Ой, Ксения Андревна, голова ж моя садовая!

— Ты что-то вспомнила⁈ — княжна стремительно развернулась к ней.

— Ну да, на счет тетрадки вашей секретной. Вчера Татьяна Дмитриевна ее к себе забрала, прочесть грозилась!

Коробочка с утренними, скромными украшениями вылетела из рук и, гремя, закатилась под кровать, а серебряные цепочки и сережки рассыпались по полу.

— Как так-то?

— А уж как вышло, — покаянно вздохнула Маша, — сами же знаете, не одобряет княгиня этой вашей физики.

— Да какое ей дело-то до наших с Аркадием опытов? Я — послушная дочь, выучилась всему, что потребно, не пропускаю ни одного статусного собрания, блистаю в свете. Обручилась — и в положенный день пойду под венец…

— Так, может, это оно и есть? — Маша приблизилась к хозяйке, — смотрите, как ладно складывается-то: Татьяна Дмитриевна, дай ей бог здоровья, взяла тетрадку, изругала вас — да запретила вам опыты до самого венчания! Могла она так сделать?

— Ох, Машенька… Сама знаешь, могла. И никого бы не спросила и не послушала. Могла и Аркадия рассчитать да выгнать одним днем. Может, и права ты. Хотя — неужели так сильно гневалась, что я решила запустить установку? Как-то это глупо.

— Глупо — не глупо, а пока больше ничего не вспомнилось, надо это попробовать. Лишним-то не будет.

— И что ты думаешь? МамА сейчас в гостиной, но комнаты ее заперты на ключ, туда попробуй попади.

— А я шпилькой поковыряюсь. Как давеча Павлуша. — горничная хотела улыбнуться, да так и замерла с открытым ртом.

— Ключи запустились, барышня! Черный кот, цветок…

— Смерть, — договорила Ксения, — вот почему зеркало показалось мне неправильным. Вчера его тканью завесили. Господи, Павлик же умер! Разбился.

— Пока не разбился, — замотала головой Мария.

— Маменькино окно! — девушки сказали это в один голос и уставились друг на друга в немом потрясении.

Княжна первой пришла в себя:

— Что ж, с целью определились, это хорошо. Времени у нас мало, это плохо. Беги, скорее, в детскую, возьми Павла за руку и не отпускай, пока часы одиннадцать не пробьют. Все поняла?

— Поняла и исполню в точности, Ксения Андревна, — кивнула горничная и поспешила прочь чуть ли не бегом. И права была, до рокового случая оставалось, дай Бог, четверть часа.

А Ксению ждал завтрак с маменькой. Сейчас, когда формулы оживили память, она могла восстановить его чуть ли не по минутам: булочка с джемом, глупый разговор о веснушках, крик…

— Этого не будет, — сказала себе Ксения, оправляя юбку, чтобы скрыть подрагивающие пальцы, — все УЖЕ пошло не так. Маша успеет!

Гостиная ее веру в то, что будущее изменилось, основательно пошатнула: она была совершенно вчерашней. Обильный завтрак, накрытый на двоих. Татьяна Дмитриевна в голубом платье и с чашкой в руке. Запах кофе и сливочного масла…

«Сейчас внесут розы», — подумала Ксения.

Но Алена отчего-то не появилась. Хорошо это или наоборот, хуже нет?

Аппетита у княжны не было совершенно, но она послушно почистила яйцо и взяла серебряную ложечку с твердым намерением позавтракать, назло судьбе, времени и прочим силам зла.

Чтобы поминутно не бросать взгляды на часы, она отвернулась — и немедленно уставилась в окно.

— Да что с тобой, Ксения⁈ — голос матушки, удивленно-гневный, или, скорее, раздосадованный вернул ее к действительности, — Где ты витаешь? Третий раз тебя спрашиваю, а ты словно не слышишь.

— Задумалась. Простите, мамА.

— О чем, позволь спросить? О каких-таких небесных кренделях?

— Собрание у Половцева, — выпалила Ксение первое, что пришло в голову. Она, голова, отказывалась думать о чем-то другом, кроме убегающих в вечность минут.

— А зачем о нем думать? — не поняла Татьяна Дмитриевна, расправляясь с аппетитным оладушком в сметане, — платье тебе давно пошито. Или тебя встреча с Михаилом тревожит?

— А зачем о ней тревожиться? — переспросила княжна, неожиданно и иронично попав точно в тон матушке, — жених как жених. Не беден, в скандалах не замечен. А дальше посмотрим.

Стрелка на часах почти дошла до одиннадцати, когда по натянутым нервам Ксении ударил крик.

Отшвырнув стул, она кинулась к окну, ожидая и страшась увидеть картину, которую немедленно подсунула ей «ложная память»: неподвижное тело на камнях и толпу вокруг… и почти удивилась, когда ничего, даже похожего, не обнаружила.

Да и крик несся с другой стороны, и был в нем не страх, я гнев. Точнее — боевая ярость. Распахнув форточку, Ксения услышала:

— Я ж с тебя, неслуха, семь шкур спущу и голым в Африку пущу!

Голос был знакомым… и, во имя Господа всеведающего и всемогущего, что же там такое случилось?

В торце большого особняка Трубецких, как раз рядом с хорошо взбодренной, но сильно помятой клумбой с гортензиями и лилейником, со скучающим видом стоял Аркадий, приходящий учитель Павлуши.

Отрока, совершенно живого и, на первый взгляд, целого он крепкой рукой держал за шиворот курточки и специальным, занудным голосом выговаривал, как гвозди забивал:

— Павел Григорьевич, неужели вам невдомёк, что ваша затея грозила нешуточными последствиями? Вы, не стесняясь, лазите по стенам словно какой-нибудь бродячий мальчишка! Вам, аристократу, не подобает подобных шалостей. А что, скажите, думают ваши уважаемые опекуны, видя, как молодой человек, вместо того чтобы постигать науки, бросается в опасные авантюры, подобно заморскому зверю обезьяну? Может вы по дополнительным занятиям по латыни соскучились, так только скажите, не тушуйтесь. Мы с Татьяной Дмитриевной вам их мигом организуем, если уж пошла такая история…

Павлуша, притихший как мышь под веником, только лупал глазами. То ли был ошеломлен падением, то ли уже сообразил, что с учителя станется и впрямь запереть его в классе на весь светлый день. Дополнительные занятия на все лето он себе уже обеспечил, когда, еще весной, обокрал старшую кухарку и с ее двумя рублями попытался удрать на турецкий фронт…

Рядом стояла Аленка и время от времени вставляла свои пять копеек. Фраза про: «голым в Африку пущу», была ее. Маши отчего-то нигде не наблюдалось. Ну, да она девушка разумная, найдется.

Презрев принятые правила, Ксения подобрала юбки, чтобы не зазеленить подол об траву, и подошла ближе. Взгляд ее словно примагнитился к мальчику. Крови не было, руки-ноги вроде в порядке. Щека и немного шея поцарапаны, но это понятно — со второго этажа, да прямо в цветущую клумбу… Но, в целом, ничего страшного?

— Надо бы за лекарем послать, — сказала она, — Аленка, распорядись.

— Да все с Павлом Григорьевичем в порядке, — фыркнула та, — всыпать бы горячих с пяток, а лучше — с десяток, для вразумления, да вот беда — нельзя. Барин потому что! Подумать только, в окна лазить можно, а выпороть нельзя.

— Это называется социальная несправедливость, — тем же скучающим тоном изрек Аркадий, — но мы ее сейчас постараемся исправить. Вот как раз Татьяна Дмитриевна идет…