Татьяна Матуш – Гобелен (СИ) (страница 12)

— Спой мне, — попросила я. Он не стал отказываться. Гитарный перебор вплелся в темнеющее небо и заменил тревогу светлой печалью.

…Мне нужен ангел персональный,

Чтоб он спасал меня любя.

Не просто образ идеальный,

А чтобы был чуть-чуть в тебя.

Чтоб было в нем немного неба,

Чтоб было в нем чуть-чуть земли,

И чтобы он и был и не был

И крылья у него росли…

У тебя глаза как звезды,

У тебя как крылья руки.

Приходи, пока не поздно.

И спаси меня от скуки.

От движений бестолковых

И от мыслей неприличных,

Что живется мне хреново,

И что я родился…

Лишним.

Я слушала его голос, красивый, низкий, с легкой хрипотцой, очень сильный — и обмирала от восторга, смешанного с тоской и завистью. В нем была любовь. И эта любовь предназначалась женщине. Но — не мне. Я всего лишь ребенок.

За 16 лет я умудрилась ни в кого не влюбиться, даже по-детски. Парни на меня пялились, мне это нравилось, но сердце не дернулось ни разу. А вот сейчас оно сходило с ума, вибрировало в такт струнам, пело — и было мне больно, но и хорошо.

Такая жизнь бывает стерва,

Что просто не хватает сил.

И с ней нужны стальные нервы,

И надо, чтобы ангел был.

И чтоб не просто лик печальный,

С какими подают пальто.

Мне нужен ангел персональный –

И ты подходишь как никто…

…Кто она такая, Кельвин? Ее здесь нет, нет даже халатика. Значит — ее просто нет в твоей жизни. Ты один. И ты не позволишь мне даже попробовать. Не потому, что я ребенок. И не потому, что это опасно. А просто потому, что Она отняла тебя у всех остальных, подарив взамен музыку.

Ты считаешь это равной заменой?

Господи, как я хочу еще раз, хотя бы один раз почувствовать твои руки на своей спине, твои губы у виска, твое дыхание, щекочущее кожу.

Вот оно как, оказывается, ощущается, это самое: «Я тебя хочу». Как жар, жажда и нехватка кислорода. И, одновременно — как набор высоты.

Я набираю высоту, Кельвин. И ты это чувствуешь — не можешь не чувствовать. Поэтому голос становится таким бархатным.

У тебя глаза как звезды,

У тебя как крылья — руки…

Наклонись ко мне. Коснись меня, пожалуйста! Хотя бы локтем, коленом, грифом гитары — чем угодно. Коснись меня, иначе я это сделаю сама — и гори все синим пламенем. Господи, нам же как-то еще и спать в одной комнате и, не дай Создатель, в одной постели. Я же не выдержу, я уже не выдерживаю…

Последний аккорд долго висел в пустоте. Так долго, что я успела умереть и воскреснуть, и пять раз облизать губы, и построить с десяток воздушных замков и с пяток лестниц в небо.

— Пойдем спать, Джоули, — сказал он, — уже поздно.

Его голос был совершенно спокоен.

Он ничего, абсолютно ничего не почувствовал.

Еще никогда я не была так близка к тому, чтобы позорно разреветься. Если всего лишь желание такая жесткая штука, то — что же любовь? Ясно, почему у Кельвина осталась только музыка. Под таким напряжением просто выжить — уже джек-пот.

* * *

В темноте спальни, лежа с открытыми глазами и тихонько вдыхая запах чужой подушки, я выдержала не долго. Минут десять. И тихонько, сходя с ума и от собственной смелости, и от унижения, попросила:

— Обними меня. Пожалуйста.

Кельвин тихонько хмыкнул.

— Да-да. Сначала обними, мне холодно. Потом поцелуй на ночь, мне страшно. Потом: «а с языком?»

Голос звучал язвительно, но почему-то совсем не обидно. И меня вдруг отпустило.

— Скажешь тоже, — фыркнула я совсем другим тоном, — ну и поцеловал бы. Можно подумать, от тебя бы убыло. Надо же где-то юным девушкам опыта набираться, так почему не с тем, у кого этот опыт ТОЧНО есть.

Кельвин перевернулся на спину, закинул руки за голову и рассмеялся.

— Джоули… Да потому что не получится. Поцелуй — это химия. И техника тут почти ничего не решает. Ты делаешь все ровно то же самое, но с одной это — волшебство, а с другой — как яблоко облизать.

— Понятно, — протянула я. Немного помолчала и заключила, — но обидно. Я всю жизнь считала себя ничего такой девочкой.

— И продолжай. Я когда тебя на том шоссе увидел, дал по тормозам раньше, чем сообразил, что происходит.

— Да ладно! Шутишь?

— С места не сойти! — побожился Кельвин, — Стоит такое видение в лучах рассвета: ноги длиннющие, талия — руками обхватишь, грудь — слюной захлебнешься. А губы… немножко больше, чем голливудский стандарт, но, знаешь, при определенных обстоятельствах это очень даже круто.

— Это ты сейчас о чем? — я аж на локте привстала.

— Провокаторша, — Кельвин вдруг молниеносно переместился на постели, опрокинул меня на подушку и завис, расставив руки по обе стороны моей слегка испуганной тушки, — Ты и в самом деле так сильно хочешь научиться тому, что умеют взрослые мальчики и девочки? — вкрадчиво спросил он, так, что по спине пробежали мурашки.

В горле мгновенно пересохло. Я испугалась до судорог, но решительно кивнула. А, сообразив, что в темноте он может не разглядеть моего движения, торопливо добавила:

— Хочу.

— Тогда вставай и одевайся. Пойдем учиться водить морскую яхту.

— Ты кошмар всей моей жизни, Кельвин, — простонала я, — просто вне рейтинга!

— Я всегда вне рейтинга, — хмыкнул он, — возьми мой свитер, ветер будет свежим.* * *

— Я целый вечер пытался сообразить, что нам делать. Удрать — первое, что приходит в голову. Но дороги, после вашей милой шалости с банком, везде перекрыты, а ты — в розыске. Потом до меня дошло, что можно уйти морем. Поздновато, конечно, но могло быть хуже. Я бы мог про яхту и вообще не вспомнить.

— А на море, разве, полиции нет?

— Есть. Но с ней договориться легче, — Кельвин кивнул на мою сумку.

Я тоже покосилась на нее. Вот, по идее, о чем я сейчас должна беспокоиться? О том, что совершенно посторонний мужик ночью на яхте выходит в море с моими деньгами. Вопрос — зачем ему я? Ответ очевиден — притопить в самом глубоком месте. А что? Живет он уединенно, вместе нас никто не видел, если не считать Дика и Кº