Татьяна Мамина – Хаон (страница 4)

У стены неподалеку стоял тот самый высокий незнакомец. Он рассматривал занимавший весь проход мираж внимательными серыми глазами. Стало значительно холоднее, и я обернула плечи полотенцем. Одежда неприятно липла к влажному телу и совсем не грела.

— Снова вы! Что вы здесь делаете?

— Наблюдаю. — Он обернулся и склонил голову набок. — Сегодня ты как-то изменилась.

— Я? — Мне стало даже смешно. — Вы говорите так, словно хорошо меня знаете. Вы живете в этой гостинице? Что вообще происходит и что это за штуки такие?

— К сожалению, сейчас ты меня еще не поймешь. — Он сделал шаг навстречу. — Скажи, ты уже начала замечать нестыковки?

— Думаю, стоит хотя бы попробовать мне объяснить.

— Попробую, конечно, но…

Он пропал раньше, чем смолкло в коридоре эхо его низкого голоса. Лампа под пыльным колпаком снова горела тускло и ровно.

Я сделала шаг назад. За ним еще один и еще — до тех пор, пока не уперлась спиной в стену и не сползла по ней на пол. Затем вдруг рассмеялась. Может, я где-то как следует приложилась головой? Полумертвый город, пустая гостиница, миражи в воздухе.

А может, я уже умерла? Или до сих пор мечусь в горячке в комнатке на турбазе? Нет, слишком долгий и подробный получался сон.

Перед входом в комнату я замешкалась. На дверном косяке виднелась лишь облупившаяся краска. Наклейки не наблюдалось ни на одной из соседних дверей. Неужели уборщица? Должна же она приходить хоть время от времени. Хотелось бы верить.

Я потерла пальцами небольшой участок, но клея как будто и не было. Странная догадка пронзила меня почти болезненно. Рука сама потянулась в карман, и через секунду я извлекла знакомую наклейку. Голову пронзила такая боль, что я покачнулась. Пришлось спешно присесть на кровать.

Уже уткнувшись лицом в грубую простыню, натянутую поверх полосатого матраса, я осознала вдруг, что опаздываю. Мысль ощущалась абсолютно чужеродно. Разве это сейчас важно? И все же она взяла верх.

Руки автоматически подхватили одежду со стула. Одеваться приходилось в невероятном темпе: было буквально слышно, как недовольно трещат джинсы и швы на шелковой кофте. Я попыталась остановиться, присесть или лечь, но сердце начинало колотиться так, будто вот перегреется и рванет. Голова опустела.

Следующим, что я запомнила, был подъезжавший к больнице автобус. Дальше снова громыхающие стойки капельниц, шарканье пациентов и запах спирта. В обед буфетчица снова рассказывала мне историю о том, как появился местный автобус, и, так же как вчера, пролила часть кофейного напитка мне на руку.

Мама тоже не изменилась. Спутанные волосы разметались по подушке, словно я и не расчесывала их как следует вчера вечером. На тумбочке снова стояли увядшие гладиолусы, от которых я успела избавиться. Закладка в книге тоже никуда не продвинулась.

— Как же это? — пробормотала я под нос.

Каждый раз, стоило замереть и задуматься о происходящем, становилось невыносимо тошно, и чем дольше я удерживала странную мысль, тем хуже делались ощущения. В итоге я каждый раз сдавалась и подчинялась течению. Тогда руки и ноги начинали работать сами, а голова пустела.

Со странной смесью волнения и страха я ждала того момента, когда снова увижу незнакомца у крыльца. Он явно понимал, что со мной происходит. И вот наконец часы посещения подошли к концу, и люди вереницей потянулись в сторону остановки. Щелкали выключатели, слышались поспешные прощания. На улице сгущались сумерки.

Я едва могла сдерживать шаг на скользких ступенях и подняла глаза, только заметив край лужи.

Перед ней было пусто. Ни миража, ни незнакомца. Поднялся ветер, подхватил желтую листву и бросил прямо в лицо. В этот раз я была готова и просто заслонилась ладонью. Больше ничего не произошло.

Я вышла из ступора, только увидев размахивающих шапками медсестер, и поспешила за ними. Выходит, не все события повторялись?

Двери сомкнулись за моей спиной. Место у окна пустовало. Я брела вдоль салона, прислушиваясь к знакомым разговорам. Новости, шутки, жалобы — ничего не изменилось. Павел Семенович упрекнул собеседника в стенаниях о яблоне, вспомнил недавнюю трагедию и направил автобус через парк.

Только сейчас я заметила, как усилились и участились порывы ветра. Он с шумом бился в окна, гнал вдоль дороги вихри сухой листвы и бросал их в небо, откуда они рассыпались дождем на асфальт. Вековые деревья кренились, высокая жухлая трава стелилась вдоль самой земли.

Разговоры в салоне постепенно смолкли. Пассажиры клевали носом, и даже бойкий Павел Семенович пару раз громко зевнул и потряс седеющей головой. И несмотря на чудовищное, давящее чувство неправильности происходящего, меня тоже клонило в сон. Веки, казалось, медленно наполнялись теплой водой и становились все тяжелее, дыхание непроизвольно замедлялось, и только в груди противно щемило.

На короткий миг я заметила за окном знакомый морок. Он выглядел реальным, как никогда прежде. Сквозь него проглядывалась заваленная снегом обочина дороги и метель. Мираж словно двигался вместе с нами. Я с трудом подняла руки и потерла глаза. Морок не пропал и никак не изменился. Сбоку послышалось тихое шуршание уже знакомого голоса:

— А теперь не вздумай засыпать!

IV. Лика. Застывшее время

Звук двигателя напоминал ленивое рычание зверя. В салоне никто не разговаривал. Никто не смеялся. Никто ни разу не кашлянул.

Хотелось повернуть голову и оглядеться, но тело не слушалось. Оно налилось остывающим свинцом и становилось только тяжелее. Моргать получалось реже и реже, все слаще казались короткие промежутки темноты, пока сквозь ресницы не проникало холодное свечение.

И все же короткая фраза незнакомца смогла сделать главное — поселить во мне страх. Он назойливым короедом шевелился внутри, отгоняя навалившуюся сонливость и не позволяя расслабиться, погрузившись в пленительный мрак.

Спустя несколько биений сердца я смогла приподнять голову. Незнакомца рядом не оказалось. Приложив еще больше усилий, я сумела заглянуть в лобовое стекло.

Где-то у самых корней волос по коже пробежал холодок. Ровно в этот момент в окно ударились сломанные ветки и мелкий мусор. Резкий порыв ветра подхватил с земли опавшую сырую листву и швырнул на дорогу. Автобус пошатнулся, а впереди, у дальнего столба, на дорогу рухнуло огромное дерево.

Водитель никак не среагировал. Скорость осталась прежней. Обмякшие тряпичными куклами пассажиры даже не пошевелились, не издали ни писка. Меня же словно пнули в живот: воздух застрял в груди, не давая крикнуть, руки уперлись в колени и сжали их до боли. Выпрямиться стало просто невозможно. До тех пор, пока снаружи вновь не раздался гул.

Слева скользнула длинная тень, а затем все вокруг сотряс удар. Звон, скрип и грохот смешались в один оглушительный звук, когда мощный ствол проломил крышу автобуса. Стекла брызнули ледяными искрами, и ладонь мгновенно прикрыла лицо.

Я замерла, сжавшись в клубок, стараясь занимать как можно меньше места, и ждала боли. Минуту, другую, третью. Но ничего не случилось. Больше вообще ничего не происходило. Руки с трудом удалось опустить, открывая обзор.

Салон автобуса оказался пуст. Длинные цилиндры ламп освещали потертые кожаные кресла и отражались в мутных поручнях причудливыми белыми гусеницами. Отовсюду торчали изломанные ветки. За широким шершавым стволом сосны, зажатым искореженным металлом, виднелась синяя форма водителя.

Внезапно я почувствовала, как в окаменевшее тело вливается сила — первобытная, наполнявшая с головы до ног кипучей энергией, будто электричеством. Пальцы сжались и разжались, глаза широко раскрылись, и тут же сонный паралич, сковавший сознание, отступил.

— Павел Семенович? Вы целы?

Выкрикнув последнюю фразу, я рванулась было вперед, но ноги неожиданно подкосились так, что едва удалось устоять.

В окружающем пространстве было нечто куда более неправильное, чем исчезновение всех пассажиров. Нечто более зловещее, чем огромное дерево, разорвавшее салон автобуса надвое. Я не сразу смогла осознать, что именно заставляет сердце то и дело пропускать удары, отзываясь болью в груди, но стоило услышать тонкий перезвон над ухом, как все встало на места.

В воздухе каскадами зависли осколки окон самых разных размеров и форм. Они переливались и дрожали, издавая едва слышные нежные звуки. Между осколками серебряными искрами сверкали снежинки, поразительно крупные и резные. Ближе к полу их сменяли брызги грязи, бурыми каплями зависшие у ног.

— Спокойно… — От звука собственного голоса стало немного легче. — Просто дыши.

Я принялась считать вдохи. После десятого быстро осмотрелась. Вывод напрашивался один — сон все же одолел меня в какой-то момент. Другого разумного объяснения не находилось.

Звон, ставший более резким, заставил вырваться из раздумий. Мелкая крошка стекла и снега приковывала взгляд сиянием, подобно настоящим бриллиантам. В немом оцепенении я потянулась к искрящемуся чуду. Острая боль кольнула указательный палец, и ближайший осколок окрасился алым.

— Не вздумай совать руки! — Незнакомец снова оказался в паре шагов и впервые повысил голос.

— Что происходит? Куда все делись? — Вместо крика из горла вырвались прерывистые хрипы.

— Спокойнее. Не могу поверить, что ты приходишь в себя! — Серые глаза смотрели с гордостью.