Татьяна Логинова – Выбор Веры (страница 4)

Раньше вызывала.

Сейчас отвращение боролось с чем-то другим. С первобытным, животным любопытством к тому запаху. К теплу. К железу.

– Нет! – мысленный крик был полон ужаса и отчаяния. Она оттолкнулась от холодильника. Не еда. Не сейчас. Может, чай?

Она поставила чайник. Пока он закипал, ее взгляд упал на маленький серебряный крестик, висевший на гвоздике у окна – его подарила бабушка, «на всякий случай». Крестик. Символ. Защита от нечисти.

Вера медленно подошла, протянула руку. Пальцы дрожали. Она коснулась холодного металла…

Жжение!

Она отдернула руку, как от раскаленного утюга. На подушечке указательного пальца осталось четкое красное пятно, как от ожога. Не сильное, но болезненное, неоспоримое. Она смотрела на крестик, потом на свой палец, потом снова на крестик. В глазах стояли слезы – слезы чистого, неконтролируемого ужаса.

Крестик. Он обжег меня.

Это был не бред. Не похмелье. Не инфекция. Это было… проклятие. Превращение.

– Я… вампир… – прошептала она, и голос ее, хриплый и чужой, повис в тишине кухни. Слова звучали абсурдно, как в дешевом ужастике. Но зеркало, солнце, вода, крестик, жажда… все кричало об этом. Все клише, все поп-культурные атрибуты сходились в одной точке – в ней.

Вера опустилась на стул, охватив голову руками. По спине бежали мурашки ледяного ужаса. Она вспомнила фильмы. «Дракула». «Интервью с вампиром». «Сумерки». Бездушные монстры. Хищники. Убийцы, пьющие кровь невинных. Вечные скитальцы во тьме. Моральные уроды.

А она… Она была преподавателем в ВУЗе. Она любила своих студентов. Кормила бездомных кошек. Плакала над дурацкими мелодрамами. Как она может стать… этим? Как ее душа, ее моральные устои, все, что делало ее Верой, могут ужиться с существом, которое живет за счет чужой жизни? Которое боится креста и солнца?

Мысль о том, чтобы кого-то укусить… чтобы вонзить клыки в теплую шею, почувствовать вкус крови… вызвала новую волну тошноты. Но вместе с ней – странную, пугающую вибрацию где-то в глубине горла. Жажда.

Я стану монстром. Я буду убивать. Я потеряю себя.

Отчаяние накрыло с головой. Она не плакала. Слезы, казалось, высохли где-то внутри. Был только всепоглощающий, леденящий ужас перед тем, во что она превращалась. Перед вечной ночью, ненавистью к себе, потерей человечности. Перед неизбежным голодом, который уже шевелился в ее пустом желудке, требуя не йогурта, не хлеба… а крови.

Чайник закипел, пронзительно засвистев. Звук вонзился в тишину, как нож. Вера вздрогнула, подняла голову. За окном последние лучи солнца догорали, окрашивая небо в кроваво-багровые тона. Скоро ночь.

Ночь. Когда просыпаются… такие, как я.

Она сидела, окаменев, слушая, как завывает чайник, и смотрела, как умирает день.

Глава 4

Тьма за окном сгущалась, поглощая последние отблески заката, и Вера сидела на кухне, стиснув пальцами край стола так сильно, что суставы побелели, будто она боялась, что ее унесет ветром, если она разожмет руки. Чайник остывал, забытый, его свист давно стих, оставив после себя лишь густой пар, медленно растворяющийся в тяжелом воздухе. Мысли кружились в голове, ударяясь о стены черепа, не находя выхода, и каждая из них возвращалась к одному и тому же:

Я вампир.

Фраза звучала абсурдно даже в ее собственном сознании, но факты, как острые осколки стекла, впивались в кожу, не оставляя места сомнениям. Солнце, которое резало глаза, будто в них влили кислоту. Крест, оставивший на пальце красный след, словно от раскаленного металла. Вода, которая обжигала горло, заставляя тело содрогаться в сухом спазме. И эта жажда – неутолимая, глухая, пульсирующая где-то в глубине глотки, настойчиво напоминающая о себе каждый раз, когда она вдыхала воздух, наполненный чужими запахами.

А еще – две точки на шее.

Она провела языком по зубам, ощущая кончики клыков, которые казались чуть острее, чем должны были быть. Или это уже паранойя? Может, она просто не замечала раньше, как они слегка выделяются? Но нет, она помнила свои зубы, помнила их форму, и теперь что-то было не так.

Вера встала, подошла к зеркалу в коридоре, и отражение уставилось на нее чужим, бледным лицом. Кожа, всегда чуть смуглая от веснушек, теперь казалась почти прозрачной, как тонкая бумага, сквозь которую просвечивают синеватые прожилки вен. Глаза – слишком яркие, зрачки неестественно широкие, даже при свете лампы не сужающиеся, словно они застыли, впуская в себя всю тьму мира.

Что со мной происходит?

Паника подкатывала волнами, и она схватила телефон, дрожащими пальцами пролистывая контакты, отчаянно пытаясь понять, кому можно позвонить, кто не повесит трубку, не рассмеется.

Дима? Он бы фыркнул, предложил опохмелиться, а потом рассказал бы эту историю в клубе как смешной анекдот.

Мама? Она бы сразу набрала номер скорой, а потом привела бы батюшку с святой водой, и Вера не была уверена, что выдержит это – не физически, а морально.

Бывший муж? Тот всегда считал Веру склонной к драматизму, вечно раздувающей из мухи слона.

Никого.

Абсолютно никого.

Она бросила телефон на диван, схватилась за голову, чувствуя, как мысли путаются, накладываются друг на друга, превращаясь в белый шум.

Может, это сон? Галлюцинация? Я сошла с ума?

Но боль в шее была слишком реальной – две точки, воспаленные, горячие на ощупь, пульсирующие в такт сердцебиению.

Вера зажмурилась, пытаясь успокоиться она делала глубокие вдохи, но воздух в квартире вдруг стал густым, насыщенным запахами, которых раньше она не замечала. Затхлость старого ковра, въевшаяся пыль на книжных полках, сладковатый запах подгнивающего яблока, забытого в вазе на столе. И что-то еще – металлическое, тепловатое, от которого слюна во рту вдруг стала густой.

Что-то снаружи.

Она подошла к окну, осторожно раздвинула штору, и двор, погруженный в сумерки, предстал перед ней с неестественной четкостью. Каждый лист на асфальте, каждая трещина в плитке, каждый след от колес на песке – все это было видно так ясно, будто кто-то увеличил резкость мира.

А потом она учуяла его.

Где-то в темноте, кто-то разбил колено, и капли крови упали на землю.

Запах ударил в ноздри, и желудок сжался – но не от тошноты.

От голода.

– Нет… – прошептала она, отшатываясь от окна, но было уже поздно.

Тело отозвалось на этот запах само, без ее согласия, и Вера поняла, что это – нечеловеческое.

Она схватила бутылку воды, сделала глоток – и тут же выплюнула, потому что жидкость обожгла, как кислота.

– Черт!

Вера упала на диван, сжавшись в комок, и впервые за эту ночь подумала о том, что, может быть, смерть – не худший выход.

Но страх оказался сильнее.

Она не была самоубийцей. Даже сейчас.

А значит, оставалось только одно – ждать.

Ждать, пока голод не станет сильнее страха.

Ждать, пока она не превратится в настоящего монстра.

Сон накрыл ее, как черная волна, – тяжелый, без сновидений, без проблесков сознания. Она провалилась в него, как в яму, и не сопротивлялась, потому что только там, в этой бездне, не было ни страха, ни боли, ни этой ужасной жажды.

Проснулась от резкого звука – где-то во дворе залаяла собака, и этот лай, такой обыденный, такой человеческий, выдернул ее из тьмы.

Вера открыла глаза.

Комната была залита солнечным светом.

Она вскрикнула, зажмурилась, инстинктивно подняла руку, чтобы защитить лицо, ожидая жгучей боли…

Но ничего не произошло.

Осторожно приоткрыла один глаз.

Свет не резал.

Он был просто светом – теплым, желтоватым, падающим на одеяло полосами через щели в шторах.

– Что…?

Она села, растерянная, потянулась к шторам, раздвинула их полностью.

Яркое утро. Солнце. Люди идут на работу. Никакого дискомфорта.

– Но… вчера…