Татьяна Логинова – Выбор Веры (страница 6)

Вера заставила себя улыбнуться, делая вид, что жует, а потом незаметно выплюнула конфету в салфетку.

– Да нет, просто… горло першит, – прошептала она, отодвигая коробку.

Разговор вокруг продолжался, но Вера уже не слышала слов. Все ее внимание было приковано к пульсации в висках и странному ощущению во рту – будто клыки стали длиннее, острее, и теперь упирались в нижнюю губу при каждом движении челюсти.

– …а вам, Вера Николаевна, как кажется? – вдруг спросила Ольга Петровна.

Вера вздрогнула.

– Простите, я…

– Боже, да вы совсем больны! – воскликнула заведующая, приглядываясь к ее лицу. – Совсем зеленого цвета. Идите домой, ради бога. Я сама проведу ваши пары сегодня, у меня окно после обеда.

Обычно Вера спорила бы – она никогда не любила подводить коллег. Но сейчас лишь кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

– Спасибо, я… я правда неважно себя чувствую.

Когда она вышла в коридор, ее накрыла волна головокружения. Пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Где-то внизу, на первом этаже, звенел телефон, в соседней аудитории скрипел мел по доске…

Вера зажмурилась.

Это не я. Это не может быть я.

Но когда она открыла глаза, мир остался прежним – слишком громким, слишком пахучим, слишком… чужим.

Она поняла, что больше не может здесь находиться.

Схватив портфель, Вера почти побежала к выходу, не обращая внимания на удивленные взгляды студентов. Ей нужно было домой. В темноту. В тишину.

Подальше от этого кошмара, который теперь назывался ее жизнью.

Глава 6

Когда Вера захлопнула за собой дверь квартиры, бросила сумку на диван и наконец осталась одна в полумраке задернутых штор, первое, что она сделала – схватила телефон и набрала номер, который знала наизусть с детства. Гудки раздавались в тишине, такие громкие, что казалось, их эхо отражается от стен, и с каждым «тыдынь-тыдынь» в груди нарастало странное чувство – будто она вот-вот сорвется в пропасть, но перед этим цепляется за последнюю ниточку нормальности.

– Алло, внученька? – голос бабушки, хрипловатый от возраста, но такой родной, прозвучал в трубке, и Вера вдруг почувствовала, как у нее перехватывает дыхание.

– Баб, привет, это я… – голос дрогнул, и она тут же сжала трубку сильнее, будто боялась, что связь прервется.

– Верунька, что-то случилось? – сразу насторожилась бабушка, потому что знала – внучка звонит среди недели не просто так.

– Да нет, все нормально, – Вера закусила губу, пытаясь собраться. – Просто… соскучилась. Как ты там? Погода на даче хорошая?

Они говорили о мелочах – о том, что бабушка вчера собрала последние яблоки, что соседский кот снова дерется с ее Мурзиком, что в деревне отключили воду на профилактику. Обычные, уютные темы, за которые Вера цеплялась, как за спасательный круг. Но когда пауза затянулась, она не выдержала и спросила то, ради чего, возможно, и звонила:

– Бабушка, ты помнишь ту часовенку за гаражами? Ту, куда ты меня водила в детстве?

Тишина в трубке стала вдруг густой, тяжелой.

– Часовенку? – голос бабушки изменился, стал осторожным, будто она наступила на тонкий лед. – Да какая там часовенка, Вер, ты что-то путаешь.

– Нет, я точно помню! – Вера неожиданно резко сжала телефон, и пластик затрещал под ее пальцами. – Мы ходили туда, когда мне было лет шесть. Ты что-то говорила…

– Вера, – бабушка перебила ее, и в голосе вдруг появились нотки, которых внучка никогда раньше не слышала – что-то между страхом и предупреждением. – Не надо об этом.

– Но почему?! – ее собственный голос прозвучал почти истерично.

– Вера Николаевна, – бабушка вдруг перешла на полное имя, как делала только в самых серьезных случаях. – Я кладу трубку.

Щелчок.

Гудки.

Вера сидела, уставившись в стену, и не могла поверить в то, что только что произошло. Бабушка – ее бабушка, которая ни разу в жизни не повысила на нее голос, которая всегда была на ее стороне, – только что повесила трубку.

И это значило только одно: она знает.

Знает что-то такое, о чем Вера даже не догадывается.

––

Дорога до дачи всегда занимала полтора часа – электричка до станции «Полесье», потом двадцать минут пешком через лес, пахнущий хвоей и влажной землей. Но сегодня Вера ехала на такси.

Пейзаж за окном мелькал, как в старом фильме – серые многоэтажки сменились частным сектором, потом полями, уже тронутыми осенней желтизной. Рука сама собой потянулась к сигаретам, лежащим рядом с водителем, хотя Вера бросила курить три года назад. Вместо этого она грызла губу, пока не почувствовала во рту вкус крови.

И тут ее тело отреагировало мгновенно – слюна во рту стала густой, горло сжалось от внезапной жажды, а в висках застучало так сильно, что на секунду мир поплыл перед глазами.

– Черт, – она резко вытерла губы тыльной стороной ладони и открыла окно, впуская в салон ледяной воздух.

Мысли путались. Вспоминалось лето на даче – ей семь лет, она бегает босиком по траве, а бабушка зовет ее с крыльца: «Верунька, не убегай далеко!». Вспоминался чердак бабушкиного дома, где хранились старые книги с пожелтевшими страницами, и та одна, с обтрепанным корешком, которую бабушка всегда убирала подальше, если замечала, что внучка тянется к ней.

И та самая прогулка к часовенке – почему она всплыла только сейчас? Бабушка вела ее за руку, говорила что-то серьезным голосом, а маленькая Вера боялась, потому что никогда не видела бабушку такой.

––

Бабушкин дом, серый, с резными наличниками, выглядел точно так же, как и два месяца назад, когда Вера была здесь в последний раз. Но сейчас он казался ей чужим, будто за этими стенами скрывалась не просто пожилая женщина, а хранительница какой-то страшной тайны.

Вера расплатилась с водителем и резко выскочила из такси. Ноги сами понесли ее к калитке, которая скрипнула так же, как в детстве.

На крыльце, обхватив руками колени, сидела бабушка. Как будто ждала.

– Ты все-таки приехала, – сказала она тихо. В глазах не было удивления – только грусть и какое-то странное понимание.

Вера остановилась в двух шагах от нее, вдруг осознав, что не знает, с чего начать.

– Бабушка, – ее голос дрогнул. – Я должна знать.

– Заходи, – сказала бабушка, поворачиваясь к двери. – Я расскажу тебе о часовне.

Бабушкина кухня пахла так же, как двадцать лет назад – сушёной мятой, тмином и старыми деревянными шкафами, пропитанными десятилетиями жареного лука и пирогов. Вера машинально провела пальцами по выщербленному краю стола, где когда-то оставила след от ножа, пытаясь в восемь лет порезать себе лук для лукового супа, как у бабушки.

Бабушка, отвернувшись, возилась у плиты – щёлкнула конфоркой, поставила чайник, достала из буфета фарфоровые чашки с синими незабудками, те самые, из которых Вера пила какао после долгих зимних прогулок. Всё это делалось с привычной, почти ритуальной неторопливостью, но Вера видела, как дрожат старческие руки, когда та берёт ложку, как слишком резко хлопает дверцей холодильника, доставая банку малинового варенья – того самого, что всегда помогало внучке от простуд.

– Садись, Верунь, – сказала бабушка, наливая в чашку густой, тёмный чай. – Я вчерась клубнику пересадила, думала, не приживётся, а она, глянь-ка…

Вера взяла чашку – чай был обжигающе горячим, но теперь, к своему удивлению, она почти не чувствовала этого. Лишь лёгкое покалывание в кончиках пальцев, будто она опустила их в тёплую, а не кипящую воду.

– Бабушка, – начала она, но старуха продолжала, будто не слыша:

– …и огурцы нынче странные, все в пупырышках, хоть на выставку вези. В прошлом году…

– Бабушка! – Вера хлопнула ладонью по столу, и чашка подпрыгнула, расплёскивая чай. – Хватит! Я не за огурцами приехала!

Тишина повисла тяжёлым, плотным покрывалом. Бабушка медленно опустилась на стул, её морщинистые руки сложились перед собой, как перед молитвой.

– Ну что ж, – вздохнула она, и вдруг её голос стал глухим, будто доносился из глубины колодца. – Ты права. Не огурцы тебя сюда привели.

Она подняла глаза – тёмные, почти чёрные, как спелые бузины – и Вера впервые заметила, сколько в них боли.

– На месте тех гаражей, где ты нашла часовню, раньше стояла усадьба Тереховских. Древний род, ещё с петровских времён. Но люди их сторонились – говорили, что нечистью обзавелись.

Бабушка перекрестилась, прежде чем продолжить:

– А в 1834 году пришла на деревню «чёрная немочь» – люди умирали за сутки, синея, как сливы. Крестьяне решили – Тереховские напустили. Собрались с вилами да с косами, подожгли усадьбу.

Старуха замолчала, глядя куда-то поверх головы внучки, будто видела сквозь неё то давнее пламя.

– Сгорели все. Старые, малые. Дом сгорел полностью. Только часовня уцелела – её младшая дочь, Анна, выстроила. Говорили, святая была. Молилась за всю свою проклятую семью.