12 июня 1832 года
Сегодня приехал доктор Семёнов – лечить младшего брата Мишу от лихорадки. Он привез с собой книгу – «Путешествие Гулливера» на английском! Я не удержалась и попросила дать мне почитать. Доктор удивился: «Ты разве знаешь язык?» Я кивнула – папа нанял мне учителя еще три года назад. Доктор рассмеялся и сказал, что я «слишком умна для девушки». Почему «слишком»? Разве есть предел уму?
Миша, к счастью, поправляется. Но доктор останется у нас еще на неделю – он будет записывать свои наблюдения о новой методике лечения. Я попросила разрешения присутствовать при осмотрах. Матушка чуть не лишилась чувств, но папа разрешил – сказал, что если я хочу понимать, как устроен человек, то почему бы и нет?
3 июля 1832 года
Сегодня случилось нечто странное. Я гуляла у пруда и встретила старую Агафью – ту самую, что живет в лесу и знает все травы. Она собирала коренья и что-то бормотала себе под нос. Я хотела пройти мимо, но она вдруг схватила меня за руку и сказала: «Ты крови своей бойся, барышня. Она и спасет, и погубит».
Я вырвалась и убежала. Вечером рассказала папе – он нахмурился и велел не общаться с «деревенскими дурочками». Но я видела, как он переглянулся с матушкой…
15 августа 1832 года
Доктор Семёнов уехал сегодня, оставив мне в подарок книгу по анатомии. «Для любознательности», – сказал он. Матушка спрятала ее в шкаф, но я уже успела пролистать. Как же удивительно устроен человек! Кости, мышцы, сосуды…
А еще сегодня я впервые увидела, как папа рассердился по-настоящему. Крестьяне из соседней деревни поймали вора – парня лет двадцати, который забрался в амбар. Они приволокли его к нам, требуя наказания. Папа вышел на крыльцо, выслушал их, а потом… отпустил его. Сказал: «Хлеба возьмите из запасов, но человека не трогайте».
Крестьяне зароптали, но разошлись. А вечером я видела, как папа стоял у окна и смотрел в лес. В его глазах было что-то… нечеловеческое. Будто он видел не деревья, а что-то далекое, страшное.
10 сентября 1832 года
Я заболела. Горло горит, голова раскалывается. Доктор говорит, что это ангина, но матушка шепчет что-то о «проклятии». Папа не отходит от моей кровати. Сегодня ночью я проснулась от того, что он сидит рядом и смотрит на меня. Его глаза в темноте светились, как у кошки. Я закричала, и он тут же зажег свечу. «Тебе приснилось, дочка», – сказал он. Но я знаю, что не спала…
––
Вера оторвалась от дневника, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
«Ты крови своей бойся»…
Она подошла к зеркалу, провела пальцем по своим клыкам – они явно стали острее.
Что скрывали Тереховские?
И, главное – как это связано с ней?
Ночь за окном сгущалась, но Вера не чувствовала ни усталости, ни желания спать. Ее пальцы лихорадочно перелистывали страницы дневника, выхватывая обрывки фраз, дат, признаний. Чай остыл, забытый, а свет лампы казался теперь слишком тусклым – глаза будто сами приспосабливались к полумраку, различая каждую потускневшую букву.
Она нашла нужную запись.
1 ноября 1832 года
Я выздоровела. Но что-то во мне изменилось. Я больше не могу есть обычную пищу – мясо вызывает отвращение. Только фрукты и молоко еще приносят облегчение. А еще… я вижу сны. Каждую ночь мне снится, что я стою в поле, а вокруг – сотни людей с горящими факелами. Они кричат что-то, но я не могу разобрать слов. Просыпаюсь в холодном поту.
15 ноября 1832 года
Сегодня впервые за месяц поехала в церковь. Одна. Папа никогда не ходит на службы, говорит, что «Бог для слабых». Но мне… мне нужно было.
Когда я стояла в толпе, батюшка поднял крест, и мне вдруг стало плохо. Голова закружилась, в глазах потемнело. Я выбежала на воздух и долго сидела на ступеньках, дрожа. Старая нищенка, сидевшая у входа, посмотрела на меня и сказала: «Ты не ихняя, детка.». Что она имела в виду?
3 декабря 1832 года
Я начала строить часовню. На самом краю нашего поместья, у старого дуба, где никто не бывает. Наняла рабочих из дальнего села – они думают, что это каприз барышни. Папа пока не знает. Матушка, кажется, что-то подозревает, но молчит.
Сегодня привезли первый камень. Когда я прикоснулась к нему, мне показалось, что он теплый, будто живой. Рабочие перекрестились. Если бы они знали…
25 декабря 1832 года
Рождество. Вся семья собралась в столовой – папа, матушка, дядя Григорий с женой, мои братья. Блюда сменяли друг друга, вино лилось рекой. А я сидела и думала о том, как они все… чужие.
Дядя Григорий рассказывал охотничью историю – как загнал медведя и пил его кровь. Все смеялись. Братья хвастались, кто больше собак замучил на псарне. Матушка улыбалась, а ее глаза были пустыми.
А потом папа поднял тост: «За нашу семью. За нашу кровь. За нашу силу». Все чокнулись. Я сделала вид, что пью, но вино обожгло мне губы, как кислота.
После ужина я убежала к своей недостроенной часовне. Плакала, молилась, хотя не знаю, слышит ли меня Бог. Потом уснула прямо на полу, на соломе. И впервые за месяцы мне не снился кошмар.
12 января 1833 года
Часовня почти готова. Сегодня установили крест на купол. Когда рабочие ушли, я осталась одна, зажгла свечи. И вдруг… я услышала голос. Не вслух, а внутри, как будто кто-то говорил прямо в мою душу: «Ты выбрала свет. Но тьма в твоей крови не исчезнет».
Я упала на колени.
Что со мной происходит?
Вера откинулась на спинку кресла, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.
– Тьма в крови… – она прошептала эти слова, и они повисли в воздухе, как признание.
Она подошла к окну, распахнула штору. На востоке уже брезжил рассвет – первые лучи солнца касались крыш.
Глава 9
Вера отправила сообщение на кафедру, короткое и сухое: «Температура, не смогу выйти. Надеюсь, завтра будет лучше». Телефон тут же упал на диван, забытый. Перед ней лежал дневник Анны, раскрытый на середине, где страницы были испещрены дрожащими строчками, будто писавшая их рука то замирала от ужаса, то торопилась запечатлеть что-то, пока память не стерла.
––
Дневник Анны Тереховской
20 февраля 1833 года
В деревне ненавидят нас. Я вижу это в глазах крестьян, когда проезжаю мимо на дрожках. Они крестятся, шепчутся, прячут детей. Вчера у колодца старуха плюнула мне вслед и прошипела: «Проклятые». Я хотела спросить, что она имеет в виду, но она скрылась в избе, хлопнув дверью.
Папа смеется: «Пусть боятся. Страх – лучшая охрана». Но мне страшно самой.
1 марта 1833 года
Часовня стала моим убежищем. Каждый день я прихожу сюда, зажигаю свечи и молюсь, хотя не знаю, слышит ли меня Бог. Сегодня батюшка из соседнего села отказался освятить ее. Он посмотрел на меня так, будто я принесла сюда чуму, и сказал: «Нельзя освятить то, что уже осквернено».
Что он знает? Что знают все, кроме меня?
15 марта 1833 года
Миша… Боже, что происходит с Мишей?
Сегодня я застала его во дворе. Он держал котенка – того самого, пестрого, которого я принесла из леса неделю назад. Котенок визжал, а Миша… Миша смеялся. Его пальцы сжимали тельце так, что шкурка трещала, а в глазах – в глазах было то же, что я видела у отца: холодный, голодный блеск.
Я вырвала котенка, отнесла в сарай. Он умер к вечеру. Миша даже не спросил о нем.
3 апреля 1833 года
Ванечка – единственный, кто не боится меня. Сегодня он принес мне букет подснежников, собранных у реки. Его пальцы были в земле, щеки – розовые от холода, а глаза… такие живые.
«Ты не страшная, барышня», – сказал он, улыбаясь.
Я заплакала.
––
Вера перевернула страницу, и вдруг из дневника выпал листок – пожелтевший, с оборванными краями. На нем детским почерком было написано:
«Барышня Анна, не плачьте. Я вас защищу. Ваш Ванечка».
Сердце Веры сжалось. Она знала, чем закончится эта история – бабушка рассказала: мальчик, спасенный из огня…
Но дневник продолжался.
––
10 апреля 1833 года
