Татьяна Логинова – Выбор Веры (страница 10)

На пороге квартиры Вера замерла, слушая, как за стеной соседка включает телевизор, как в подъезде скрипит лифт, как где-то далеко, на улице, смеется ребенок.

Мир звучал громче, ярче, понятнее.

Она сделала шаг вперед – навстречу новому дню.

И новой себе.

Аудитория встретила Веру привычным шумом – перешептываниями, скрипом стульев, глухим стуком падающей ручки. Но сегодня эти звуки не сливались в раздражающий гул, а раскладывались в четкую мозаику, будто кто-то настроил приемник на идеальную частоту. Она различала каждый вздох, каждый шелест страницы, даже тихий смешок с последней парты, где рыжий Андрей, тот самый, что вчера отпускал шутки про пьянство, что-то показывал в телефоне соседу.

– «Дракула», – произнесла Вера, ставя сумку на кафедру. Голос прозвучал глубже, чем обычно, почти бархатисто, и несколько голов тут же поднялись от тетрадей. – Не вампиры из подростковых романов, не романтические страдальцы, а древнее зло, которое приходит без спроса и берет то, что ему нужно.

Она открыла книгу, и пальцы сами нашли нужную страницу – ту, где Джонатан Харкер впервые понимает, что граф не отражается в зеркале.

– Представьте себя на его месте. Вы в чужой стране, в замке, где хозяин исчезает днем и говорит о войне, «которая будет пировать на крови». Вы замечаете, что он не ест, не пьет, что его дыхание пахнет тленом… – Вера провела языком по клыкам. – Но самое страшное – это не сам Дракула, а то, как постепенно рушится ваша реальность. Вы начинаете сомневаться в собственном рассудке.

– Страх перед необъяснимым – вот что делает эту книгу бессмертной, – продолжила Вера, медленно обходя кафедру. Ее шаги были бесшумными, хотя раньше каблуки всегда громко стучали по полу. – Мы боимся не клыков, а того, что кто-то может войти в наш дом, взять нашу жизнь… и мы даже не поймем, когда перестанем быть собой.

Тишина в аудитории стала плотной, как перед грозой. Даже Андрей перестал отвлекаться, завороженно глядя на преподавателя.

––

Учительская наполнилась запахом кофе и усталого понедельника. Коллеги рассаживались за длинным столом, перебрасываясь фразами о выходных, больных детях и вечных проверках. Вера заняла место у окна, откуда было видно, как солнце медленно тонет в тучах.

– Итак, – Ольга Петровна, заведующая кафедрой, поставила перед собой папку с надписью «Аттестация». – Нам нужно подготовить отчеты по новым методичкам до конца недели. Вера Николаевна, вы, как всегда, берете раздел по аналитике?

Раньше Вера кивала, даже не думая отказаться. Она годами тащила эту нудную работу – сводила таблицы, писала выводы, которые никто не читал, – просто потому, что «так принято», потому что боялась, что о ней подумают плохо.

Сегодня она отпила воды (желудок сжался, но не вытолкнул жидкость – прогресс) и сказала спокойно:

– Нет.

В комнате повисла тишина. Даже чайник на подоконнике перестал шипеть, будто затаив дыхание.

– Простите? – Ольга Петровна приподняла очки на лоб, будто не расслышала.

– Я сказала «нет». – Вера положила руки на стол, заметив, как бледно они выглядят на фоне темного дерева. – Я больше не буду делать аналитику. Пусть каждый пишет за свой раздел.

– Но это всегда…

– Всегда делала я. Потому что мне было проще согласиться, чем спорить. – Голос Веры звучал ровно, без вызова, но и без привычной вины. – Но теперь – нет.

Леонид Семенович, сидевший напротив, фыркнул:

– Нашли время для бунта. Может, еще и лекции читать откажетесь?

– Лекции я люблю. А вот тратить время на бумажки, которые потом сгниют в архиве – нет.

Ольга Петровна покраснела:

– Это коллективная ответственность!

– Именно поэтому я предлагаю разделить ее. – Вера откинулась на спинку стула, чувствуя, как в углах рта дрожит что-то похожее на улыбку. Не злую – просто… свободную.

Собрание превратилось в хаос. Кто-то кричал о «непрофессионализме», кто-то предлагал «наказать зарвавшихся», но Вера лишь наблюдала, впервые за долгие годы, не чувствуя ни страха, ни желания оправдаться.

Единственное, что ее волновало – как сильно бьется сердце Ольги Петровны. Оно стучало быстро, как крылья пойманной птицы, а запах ее пота (сладковатый, с нотками дешевого лавандового мыса) казался невероятно… живым.

«Не сейчас», – мысленно приказала себе Вера, вставая из-за стола под возмущенные взгляды коллег.

Склока в учительской разрешилась так же внезапно, как и началась – не потому, что коллеги смирились, а потому, что их возмущение уперлось в каменное спокойствие Веры, которое, казалось, излучало почти физический холод. Они отступили, бормоча что-то о «неадекватности» и «последствиях», но в их глазах читалось не столько возмущение, сколько растерянность перед этой новой, незнакомой Верой, которая больше не гнулась под грузом их ожиданий. Ольга Петровна, сжав губы, распределила отчеты между остальными, бросив на Веру взгляд, в котором смешались обида и недоумение – как будто любимая собака, годами покорно вилявшая хвостом, внезапно оскалила клыки.

Вера вышла из вуза, вдохнув прохладный осенний воздух, наполненный запахом опавшей листвы и далеких костров. Солнце, бледное и безжизненное, висело низко над горизонтом, окрашивая фасад здания в болезненно-желтые тона, но его лучи больше не резали глаза – теперь они казались ей тусклыми, словно свет старинной кинопленки. Она шла по аллее, прислушиваясь к тому, как листья шуршат под ногами, как где-то за спиной перешептываются студенты, как бьется сердце проходящего мимо старика – неровно, с перебоями, будто изношенный механизм.

Именно тогда она услышала легкие, почти бесшумные шаги за спиной – слишком быстрые для обычного человека, слишком уверенные для случайного прохожего.

– Вера Николаевна, подождите!

Голос прозвучал как колокольчик – звонкий, насмешливый, с легкой хрипотцой. Вера обернулась и увидела ее: Еву Ковалеву, блондинку с третьего курса, чья красота всегда казалась Вере издевательством судьбы.

Ева стояла, слегка наклонив голову, и улыбалась так, будто они были заговорщицами, делящими грязный секрет. Ее волосы сегодня рассыпались по плечам золотистыми волнами, а губы, подчеркнутые темно-бордовой помадой, казались неестественно яркими на фоне бледной кожи. Но больше всего Веру поразили ее глаза – голубые, почти прозрачные, с расширенными зрачками, в которых отражалось небо, но не было ни капли его безмятежности.

– Вы так спешите, – протянула Ева, играя замшевой перчаткой, которую держала в руках. – А я так надеялась поболтать.

– У меня нет времени, – ответила Вера, но не сделала ни шага, чтобы уйти. Что-то в позе девушки, в том, как она слегка приоткрыла рот, обнажив острые клыки (слишком острые для человеческих), заставило Веру замереть.

– О, я уверена, что для таких, как мы, время – понятие относительное, – Ева рассмеялась, и ее смех напомнил Веру звон разбитого стекла. – Особенно когда речь идет об… интересных приглашениях.

Она сделала шаг ближе, и Вера уловила запах ее духов – дорогих, цветочных, но под ними сквозило что-то другое: мед, старая медь и едва уловимый оттенок чего-то гнилостного, будто под сладкой маской прятался труп.

– О чем Вы, Ева? – спросила Вера, хотя уже знала ответ.

Ева наклонилась так близко, что ее дыхание коснулось уха Веры – холодное, как зимний ветер.

– Ты ведь чувствуешь это, да? Как все внутри горит и пульсирует? Как хочется… попробовать? – ее голос стал шепотом, в котором смешались соблазн и угроза. – Завтра, в полночь. Клуб «Нирвана». Спросишь у бармена двойную «Кровавую Мэри».

Она отступила, улыбаясь, и Вера вдруг осознала, что видит в ее глазах то же самое, что и в своем отражении – голод, смутно прикрытый человеческой маской.

– А если я откажусь?

– Тогда, – Ева сделала паузу, медленно облизывая губы, – ты останешься одна. А нам, новеньким, без стаи – плохо.

Она повернулась и ушла, оставив Веру стоять среди опавших листьев, сжимая сумку так крепко, что кожаный ремень впился в ладонь.

Где-то вдали завыла сирена, и Вера поняла, что решение уже принято – не разумом, а той самой тьмой, что теперь жила в ее крови.

Глава 11

Бабушка ответила не сразу – сначала раздались три протяжных гудка, потом шорох ткани, будто она откладывала вязание или закрывала старую книгу, и лишь затем хрипловатое, но такое родное:

– Верунь?

– Ты узнала что-нибудь про дневник? – Вера не стала тратить время на предисловия, ее голос прозвучал резко, почти требовательно, и она тут же пожалела об этом, услышав, как бабушка вздыхает на другом конце провода.

– Узнала, да нерадостное… – в голосе старухи зазвучала та самая осторожность, с которой говорят о покойниках или потерянных сокровищах. – Все бумаги тетя Катя хранила в своей старой квартире на Садовой… А когда внучка ее, Людка, продала жилье, так и не удосужилась архив забрать.

Вера стиснула телефон, представляя, как пожелтевшие страницы Анны лежат в коробках среди чужого хлама, покрытые пылью и равнодушием.

– И что, выбросили?

– Нет, вот чудо-то… – бабушка понизила голос, словно боялась, что ее подслушают. – Квартиру купил паренек один, историк, кажись. Так он, говорят, все эти бумаги с благоговением перебрал, даже тетю Катю разыскивал, спрашивал про родословную.

Слово «историк» прозвучало как намек – не случайность, а звено в цепи, которое Вера должна была заметить. Она закрыла глаза, представляя незнакомца, листающего дневник Анны, проводящего пальцами по тем же строчкам, что и она, и что-то внутри нее сжалось от ревности, будто ее личную тайну выставили на всеобщее обозрение.