Татьяна Логинова – Выбор Веры (страница 11)

– Адрес есть?

– Тетя Катя дала… – бабушка продиктовала улицу и номер, потом замолчала, и в тишине между ними повис невысказанный вопрос.

– Спасибо, – Вера прошептала, уже мысленно сверяя завтрашнее расписание. Утром – свободна, после обеда – всего одна пара, которую можно пропустить под предлогом болезни. До полуночи, до того момента, когда она должна будет встретиться с Евой и ее таинственным кругом, останется достаточно времени, чтобы добраться до Садовой, найти этого «историка» и вырвать у него страницы своего прошлого.

– Ты… будь осторожна, – вдруг сказала бабушка, и в ее голосе Вера услышала не просто беспокойство, а тот самый тон, которым в детстве предупреждали о крадущихся по темноте волках.

– Я всегда осторожна, – соврала Вера, глядя на свое отражение в окне, где силуэт казался чужим – более стройным, более гладким, с глазами, которые слишком ярко блестели в полумраке.

Она положила трубку, и тишина квартиры снова поглотила ее, но теперь в ней звучал шепот – не извне, а изнутри, голодный и настойчивый, напоминающий о том, что завтрашняя ночь может изменить все.

Или просто подтвердить то, чем она уже стала.

Сон Веры был беспокойным и густым, как смола – в нем смешались образы горящей усадьбы, где пламя лизало стены, словно живое существо, и холодной часовни, где тени на каменном полу складывались в очертания людей, застывших в вечном молчании. Она металась в постели, чувствуя, как жар костров из сновидения просачивается в реальность, разливаясь по венам липким, ядовитым теплом, а где-то в глубине сознания шептали голоса – то ли предков, то ли самой тьмы, которая теперь пустила корни в ее крови.

Проснулась она резко, с ощущением, будто падала с высоты – сердце колотилось, зубы сжались до хруста, а на губах выступила капля крови, которую она автоматически слизала, почувствовав привкус меди, одновременно отвратительный и манящий. За окном еще только светало, серый рассвет пробивался сквозь щели штор, но она знала – больше сна не будет.

Одевалась быстро, почти механически – черные джинсы, свободная кофта с высоким воротом, скрывающим следы укусов. В зеркале мелькнуло бледное лицо с горящими глазами – в них не было ни страха, ни сомнений, только холодная решимость, которая пугала ее больше всего.

Такси до Садовой улицы ехало по пустому городу, где фонари еще не погасли, но уже потеряли свою ночную власть над тенями. Дома здесь стояли старые, с потрескавшейся штукатуркой и балконами, похожими на птичьи клетки, – советское наследие, которое время покрыло патиной забвения. Квартира №14 была на третьем этаже, в подъезде с облупившейся краской и запахом кошачьей мочи, въевшимся в стены.

Вера нажала кнопку звонка.

Тишина.

Она нажала еще раз, уже сильнее, слыша, как где-то внутри раздается резкий звук, но дверь оставалась немой.

– Черт, – прошептала она, и что-то внутри нее зашевелилось – не терпение, а раздражение, горячее и острое, как лезвие.

Кулак обрушился на дверь с силой, которой она не ожидала от себя – удар прозвучал как выстрел, а на дереве осталась вмятина, трещины от которой разбежались, как паутина.

И тут дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина.

Высокий, метр девяносто, с плечами, которые, казалось, заполнили весь дверной проем – широкие, покрытые татуировками, изображавшими какие-то древние символы, полустертые временем. Грудь, обнаженная и покрытая легкой испариной, дышала ровно, несмотря на внезапное пробуждение, а пресс напрягся, когда он провел рукой по лицу, смахивая остатки сна.

Но больше всего Веру поразило его лицо – резкое, скульптурное, с квадратной челюстью, покрытой двухдневной щетиной, и губами, которые даже сейчас, в недовольной гримасе, выглядели неприлично чувственными. Глаза – зеленые, как лесная чаща в сумерках – смотрели на нее с немым вопросом, а между бровей залегла складка, выдававшая скорее любопытство, чем страх.

– Вы вообще знаете, который час? – его голос был низким, хрипловатым от сна, и в нем звучало не раздражение, а усталая ирония.

Вера замерла, внезапно осознав, что забыла, зачем пришла – все ее мысли вдруг спутались, как нитки в руках неумелой швеи.

– Мне… нужны бумаги, – она сглотнула, чувствуя, как во рту пересыхает, но не от страха, а от чего-то другого, более древнего. – Архив Тереховских.

Историк молча сделал шаг назад, приглашая Веру зайти в квартиру. Его зеленые глаза, холодные и изучающие, не отпускали ее ни на секунду, словно он пытался разгадать ее намерения еще до того, как она переступит порог. Вера сделала шаг вперед, ощущая, как густой воздух квартиры обволакивает ее, пропитанный запахом старых книг, воска и чего-то неуловимого – может быть, воспоминаний, а может, просто пыли, осевшей за долгие годы.

Квартира, когда-то принадлежавшая пожилой женщине, сохранила следы прошлого, словно время здесь замедлило свой ход. Обои с мелким цветочным узором, местами потертые у дверных косяков, тяжелые портьеры, пропускающие лишь скупые лучи света, и старомодная мебель с резными ножками – все это говорило о том, что историк не стал перекраивать пространство под себя. Однако в деталях угадывалось отсутствие женской руки: книги, сложенные стопками на полу, а не на полках; кружка с остатками кофе на подоконнике, а не на кухонном столе; легкий беспорядок, который не выглядел неряшливым, но и не стремился к уюту.

Историк провел Веру на кухню, где на стене висел календарь с пожелтевшими листами, застывший на дате десятилетней давности. Он молча поставил чайник на плиту, и звук закипающей воды нарушил тишину, которая казалась почти осязаемой.

– Зачем вам бумаги Тереховских? – спросил он, повернувшись к ней. Его голос, низкий и спокойный, контрастировал с внешностью: полуобнаженное тело, покрытое татуировками, казалось, принадлежало другому миру – миру, где правила не ученость, а грубая сила.

Вера, однако, не могла сосредоточиться на его вопросе. Ее взгляд скользил по его широким плечам, груди, на которой древние символы выглядели как карта неизведанных земель, и прессу, напряженному даже сейчас, когда он просто стоял у плиты.

– Может, сначала оденетесь? – выдохнула она, отводя глаза.

Уголок его губ дрогнул в самодовольной усмешке, словно он ожидал такой реакции.

– Как скажете, – хмыкнул он и, не спеша, направился в комнату, оставив Веру одну на кухне, где даже воздух казался наполненным невысказанными вопросами.

Пока мужчина отсутствовал, Вера позволила себе осмотреться на кухне внимательнее. Ее взгляд скользил по полкам с посудой, задержался на старом буфете с потускневшей фурнитурой, а затем наткнулся на предмет, от которого в груди резко сжалось: на стене, между шкафчиками, висело серебряное распятие.

Она помнила, как в первые дни после укуса случайно схватилась за серебряную цепочку – и кожа на ее ладони покрылась волдырями, будто от раскаленного металла. Теперь, сжимая кулаки, она ощущала лишь холодок тревоги, а не боли.

Сердце бешено колотилось, когда она медленно протянула руку и коснулась распятия. Ожидаемый ожог не пришел. Пальцы сомкнулись вокруг металла – холодного, но не обжигающего. Вера замерла, не понимая, радоваться ли этому или бояться.

– Интересная реакция, – раздался за ее спиной низкий голос.

Она резко обернулась, роняя распятие на стол с глухим стуком. Историк стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней с выражением, в котором смешалось любопытство и едва уловимая усмешка. Теперь он был одет – темные джинсы, плотно облегающие бедра, и черная футболка, подчеркивающая рельеф мышц. Казалось, даже в обычной одежде он выглядел так, будто только что сошел со съемочной площадки.

– Я не хотел вас пугать, – сказал он, наконец шагнув вперед и указывая рукой на стол, за которым им предстояло сидеть.

Мужчина разлил чай по кружкам – крепкий, с терпким ароматом, – затем сел напротив нее, откинувшись на спинку стула с непринужденностью человека, который чувствует себя хозяином положения.

– Даниил, – представился он, поднимая кружку.

– Вера, – ответила она, и имя прозвучало как-то слишком обыденно в этой странной обстановке.

Он кивнул, а потом его взгляд скользнул к распятию, лежащему между ними.

– Ну что, – произнес он, и в его голосе появились нотки чего-то, напоминающего вызов, – теперь, когда мы познакомились, может, расскажете, зачем вам архив Тереховских?

Вера сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, прежде чем начать объяснять.

– Эта квартира раньше принадлежала моей родне, – сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя каждый нерв в ее теле был напряжен. – Бумаги, которые хранятся здесь, по праву должны быть у меня. Они – часть моей семейной истории.

Даниил слушал, слегка наклонив голову, его зеленые глаза изучали ее с невозмутимым выражением. Он кивнул, как будто принимая ее слова к сведению, но в его взгляде читалась тень сомнения.

– Понимаю, – произнес он наконец, отодвигая кружку с чаем. – Извините, я не поел с утра. Продолжайте, я вас слушаю.

Он встал, подошел к разделочной доске и достал из хлебницы черствый батон. Нож в его руках легко разрезал корку, издавая хрустящий звук. Вера пыталась сосредоточиться на своем рассказе, но ее внимание то и дело переключалось на его движения – широкие плечи, напряженные предплечья, уверенные, почти механические жесты.