Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 35)

Однажды нам в школе дали поручение переписать всех ветеранов своего двора и попросить их вспомнить что-нибудь о войне. Итак, обходим все подъезды. Мы знали дверь этого старичка; он жил один. Думали, что он нам обрадуется, пригласит в квартиру и мы поговорим, как всегда. Он ведь умеет хорошо рассказывать. Но, услышав вопрос: «Вы ветеран?» – дед испугался и сказал: «Нет-нет, дед Кеша не ветеран, не воевал», – и буквально захлопнул дверь у нас перед носом. С тех пор на улице он нас не приветствовал и, кажется, даже отворачивался.

Получается, что у нашего друга деда Кеши была «неправильная» история. Наверное, не случайно он помнил Верхоянск и Оймякон…

Иногда бывает так: чем больше узнаёшь, тем больше непонятного. Я знала, что одного двоюродного брата бабушки Нины «расстреляли под Машуком». И нашла имя: Виктор. Получив архивную справку, прочла, что расстрел ему заменили на 10 лет лагерей. Что же произошло на самом деле? Это тот самый брат или нет? Но семья-то помнит, что его расстреляли. Они не знали, что приговор ему поменяли? Значит, он все-таки исчез? Семья его не дождалась? Может, был еще какой-то другой брат, которого расстреляли и которого я пока не нашла? Или Виктора все-таки расстреляли? Я путаюсь в предположениях…

Как долго все длилось – отдельный вопрос. Суд над Виктором состоялся через восемь месяцев после ареста. Мои троюродные деды Виктор и Андрей восемь месяцев ждали суда? Сколько раз их допросили за это время? Приговор Виктору заменили на 10 лет заключения. А сколько он до этого ждал расстрела? Если же расстреляли, то где он похоронен? Места, где в Ставропольском крае НКВД расстреливал и хоронил осужденных, неизвестны. Один таксист в Пятигорске предположил: скорее всего, расстрелянных хоронили там же, где и немцы во время оккупации, то есть под Машуком, в том месте, где установлен памятник тем, кто был расстрелян немцами. Таксист пояснил: «Там известковая яма; кого похоронили – уже не найти, ничего от людей не остается».

Где-то ждал расстрела Виктор Бернгардт, а в это время по дому бабушки Нины бегал другой, трехлетний Витя, мой папа. Тезка своего двоюродного дяди Виктора, напоминание о нем.

Двух исчезнувших братьев Вильгельма звали Арнольд и Сигизмунд. В базе данных репрессированных я нашла Сигизмунда и заказала архивную справку. Он работал помощником машиниста. В 1938-м его приговорили к 10 годам лагерей за то, что «распространял клевету» о жизни и быте советских граждан и «восхвалял фашистский строй Германии». Сигизмунд работал помощником машиниста и был комсомольцем. Тогда он еще не был женат, жил с матерью. Я уже мысленно сказала: «Здравствуй, Вильгельм! Я нашла твоего брата». Оказалось, нашла – и не нашла. Потому что его след снова затерялся. В архивной справке написано, что через год приговор был отменен и Сигизмунд отпущен на свободу. Возникает вопрос: почему его больше никто не видел? Почему Вильгельм его не нашел и не смог ничего о нем узнать? Может, тогда он вернулся домой, а потом пропал вместе с братом?

Скрывая информацию, наши предки (потомки репрессированных) берегли самих себя и, конечно, своих детей.

Одноклассник моего отца дядя Коля был сложным человеком. Папа как-то сказал: «А с чего бы у него был хороший характер?» И рассказал следующее. Когда они были пионерами, директор школы, как встретит Колю в школьном коридоре, так начинает кричать, что его брат – «контра». Он срывал с Коли красный галстук, бросал его на пол и вроде даже топтал в ярости (в этом я не уверена, поскольку за такое обращение с пионерским галстуком его самого могли посадить). Конечно, среди детей было много родственников репрессированных, просто Коле не повезло больше, чем другим. Коля был советский мальчик и пионер; он подбирал галстук, приносил домой, стирал, гладил, надевал снова. И ходил по школе в этом галстуке, пока снова не встретит директора. Мальчик Коля вырос, окончил институт иностранных языков и много лет мечтал эмигрировать. И эмигрировал, кажется, когда ему было уже за 60. А директор… Разве трудно понять, как это бывает? Ему показали, кто враг родной страны, вот он и ненавидел этого врага. Всей душой ненавидел, как положено.

Моя мама с обидой рассказывала о своем детстве. После того как они переехали в республику Коми и отчим удочерил ее в Печоре, мать запрещала ей говорить, что у нее была другая фамилия и что отец не родной – соседям, в школе и вообще где бы то ни было. Бабушка Нюся была, вероятно, очень напугана. Попытавшись что-нибудь узнать о своем первом муже и получив ответ: «Не пишите», она принялась активно искать себе нового мужа. Сестры и братья отзывались о ней неуважительно. («Говорили, что я подзаборная…») Одна из сестер, кажется, сохранила тогда фотографию ее первого мужа. Может, бабушка все-таки знала, что его больше нет. Мама помнит, как бабушка Нюся, будучи еще довольно молодой, толкала ее кулаком в бок и повторяла: «Всё из-за тебя!» – имея в виду, что из-за дочери ее не берут замуж. Да, дети уязвимы для травли, в том числе, к сожалению, и внутри семьи.

Информация о сталинском времени зачастую игнорировалась как нечто «незначительное». Произошедшее часто преуменьшается – дескать, «не так уж все и плохо». Например, говорят о ком-нибудь: «Ну, его же всего на пять лет посадили». И добавляют: «Он еще два (!) месяца прожил после того, как вышел». Или: «Ну и правильно. Раз посадили, значит, за дело». Иногда пострадавший от репрессий обесценивается. Могут сказать: «Он был плохим мужем». Это можно объяснить следующим образом. Во-первых, возможны искажения. Если людям однажды сообщат, что вы враг своего народа, давние знакомые действительно могут начать относиться к вам по-другому. Они вдруг откроют для себя, кто вы «на самом деле»; уяснят, что вы, оказывается, «ненавидите родину». Во-вторых – конечно, среди репрессированных были разные люди, с разными личностными особенностями, однако такой участи не заслуживал ни один человек, какой бы характер у него ни был. При чем тут вообще характер и личные качества?

Кто-то скажет с вызовом: «А мне нравится Сталин. При нем был порядок. При нем такого бардака, как сейчас, не было». Наше поколение, советские дети 1970-х, тоже было дезориентировано, потому что дезориентированным было поколение наших родителей, выросших при Сталине. Они помнили войну, помнили, как то одним, то другим соседям приходила «похоронка». Чей-то отец, сын, брат тогда погиб. Они голодали (до войны, во время или после – в зависимости от региона, в котором жили). И сохранили в памяти репрессии так, как увидели их и поняли. В те годы исчезал то один, то другой сосед, а у кого-то и родителей арестовали и увели. В результате в памяти у этого поколения запечатлелись события не только трагические, но и очень непонятные. Дети были обучены «правильному» пониманию происходящего – их учили, о чем говорить можно, а о чем не следует, что положено замечать, а что нет. И воспоминания родственников так же, уже по привычке, подвергались внутренней цензуре. Но время от времени в их памяти всплывали некие моменты, которые у нас, советских детей, могли вызывать сложные чувства.

Дед когда-то сказал мне об одной фотографии: «Она прошла со мной войну». Вообще говорить о войне он не любил, но эти слова, может быть, лучшее, что он мог о ней сказать. Дед на фронте мог доставать фото и смотреть на своих детей… Скучать о них; мечтать дожить до конца войны и вернуться домой; думать, как эти дети подросли, представлять, какими они теперь стали; беспокоиться: как они там? Папа говорил, что страшнее всего были бомбежки. Еще он говорил: «А немцы, которые жили в наших дворах, вели себя нормально». Папа ведь был тогда очень маленьким. Я пытаюсь представить, каково это – в возрасте четырех лет пережить бомбежки. А вражеские солдаты в твоем родном городе?.. Это страшно. Ведь те бомбы сбрасывали немцы, и от этих бомб погибали разные люди. Вероятно, и дети. Малыши могли не до конца понимать, что происходит, но наверняка чувствовали страх матери. Тетя рассказывала, что в соседнем дворе немцы стояли на постое. Немцу по имени Курт моя тетя нравилась, он угощал ее шоколадом. У него в Германии была такая же маленькая дочка. Он брал мою тетю на руки, а мать (бабушка Нина) от них не отходила. Конечно, ей было очень страшно.

Те, кто во время войны был постарше, помнят о ней больше. Моя хозяйка Марьиванна пережила войну школьницей. Она рассказывала, что в их сельском доме жила еврейская семья беженцев, и в этой семье был мальчик лет пяти, Соломончик. Во время оккупации старшеклассники каждый день ходили в поле на сельхозработы. Марьиванна рассказывала: «Однажды мы вернулись с поля, а их дома никого уже не было». И тихо добавила: «И Соломончика».

Вот еще одна история. Говорят, это след войны… Рядом с Нижним рынком все мое детство стоял деревянный строительный забор, а за ним – груда развалин. Папа мне говорил: здесь ничего не хотят трогать, ничего не хотят делать, потому что все будет построено на костях. И когда место наконец расчистили и возвели там гостиницу-высотку, папа часто повторял, что она «на костях». Позже тетка Тамара рассказала: на этом месте был учительский институт – в нем училась Валентина, сестра тетки Тамары и моего деда. Во время войны в здании открыли госпиталь, и Валентина стала в нем работать санитаркой. Однако к городу приближались немцы – перед их приходом всех транспортабельных раненых эвакуировали, а нетранспортабельных оставили. Потом госпиталь вместе с оставшимися ранеными взорвали. Так рассказывала Валентина.