Люди с советских времен привыкли бояться. Станет ли вам страшно, если понадобится сходить в архив ФСБ? Вероятно, да. Даже в период демократизации люди не были уверены, что им ничего не грозит за то, что они открыто интересуются репрессированными родственниками. И сейчас не уверены. В конце 1980-х – начале 1990-х годов мы с моей хорошей подругой разговаривали о раскулаченных родственниках. Она говорит: «Мои реабилитированы. А твои?» Я ответила: «Не знаю». – «Ну и молчи о них». Мы обе были настроены демократически, хотели перемен. И все же… Просто мы были воспитаны в Советском Союзе: не говори лишнего, если не убедился, что говорить разрешено!
Задание для тех, кто хочет лучше понять полученный от предков опыт и правильно им распорядиться
Пробовали ли вы искать информацию о предках в интернете, в архивах? Как именно вы это делали, какими источниками пользовались? В конце этой книги вы найдете некоторые подсказки: полезные интернет-ресурсы, архивы, куда можно обратиться. Если еще не приступали к поиску, легче всего начать с поисковой строки вашего браузера: попробуйте ввести в нее фамилию, имя и отчество родственника и, если этот человек есть в базе данных участников войны или репрессированных, вы быстро его найдете.
Они пережили это
С призраками можно справиться, справилась и я
Однажды, когда я жила на квартире у Марьиванны, я проснулась ночью и увидела черную фигуру, сидящую на краю кровати. Привидение? Почему оно черное? Кажется, моя мечта – хоть раз в жизни увидеть привидение – сбылась. Или это было не привидение?.. Конечно, человеку иногда может что-то привидеться при пробуждении, в этом нет ничего необъяснимого. И нельзя сказать, что это «привидение» стало для меня чем-то новым. Собственно, в доме Марьиванны тоже жил Сталин. У нее и подавно, ведь она при нем выросла.
Марьиванна рассказывала: после оккупации, когда немцы ушли, всем старшеклассникам сельской школы велели заново вступать в комсомол. Разве можно считать их комсомольцами, если они жили под властью немцев? И вот собралась комиссия. Раньше Марьиванны перед комиссией предстала ее подруга, тоже Маша. Ее спрашивают, хочет ли она снова вступить в комсомол. И вдруг Маша отвечает: «Не хочу», – именно так и сказала, с ударением на первом слоге. Переспросили (не ослышались ли?), и она снова, отчетливо: «Не хочу». Марьиванна тогда сильно испугалась за Машу. Нельзя же так говорить! «Но, – добавила она со смешком, – всех, слава богу, просто снова приняли».
Как много я слышала историй о сталинском времени, когда кто-то поплатился за неуместные слова или когда боялись за человека – как бы он не поплатился… Часто думаю: ведь, слушая такие истории, мы должны испытывать ужас. А теперь признайтесь: чувствовали ли вы ужас? Если попытаться вынудить кого-то признать, что происходящее тогда было ужасно, зачастую слышишь в ответ: «Ну, это же было давно!» В данном случае подчеркивается временна я дистанция: это происходило не со мной, а с кем-то другим, давно. Интеллектуальная оценка («это ужасно») сохраняется, но ужас не ощущается.
В связи с этим вспоминается известное выражение «давно и неправда». Здесь одновременно проявляются уже две психологические защиты. Давно – значит, не имеет большого значения, не стоит ворошить старое. Неправда – отрицание факта. Отрицателей сталинских преступлений немало, к сожалению. Впрочем, это касается психологических защит наших современников. А как жили люди в то время, как они психологически все это выдерживали? Конечно, им было нелегко.
Люди, жившие при Сталине, были дезориентированы и напуганы; им не всегда легко было разобраться, о чем можно и о чем нельзя говорить, чему верить и чему не верить. Например, мой прадед-железнодорожник. Вернувшись из заключения, он оказался среди родных людей. Какую часть правды об увиденном и пережитом мог он рассказать? Произошедшее с прадедом мне описывали так: «Никто тогда ничего не понял. На работе устроили собрание, сказали, что на строительстве канала требуются инженеры и его (прадеда) отправляют туда». На самом деле его в тот день арестовали. Потом судили. Кто кому в семье говорил неправду? Кто рассказывал о собрании на работе? Говорили ли так детям, чтобы они не знали о «враге народа» в семье? Или сам прадед выдумал эту ложь? Тетя сказала: «Но ведь было же какое-то собрание!» На самом деле никакого собрания не было. Да, его арестовали практически на работе: на вокзале в Минводах. Совсем недавно я узнала, что в Дмитлаге в тот период действительно требовались люди с техническим образованием. Если приговор получал инженер или техник, ему сообщали, что на строительстве канала требуются как раз такие специалисты. Вот в чем доля правды! Один из способов утаить правду – сообщить ее выборочно, ту часть, которую можно высказать безопасно. Информация при этом может иногда искажаться до неузнаваемости. И теперь я думаю: какую часть правды сообщали мне мои родственники в разные годы?
Информация могла считаться позорной. В обвинительных заключениях содержатся вполне приличные формулировки. В них, как правило, не говорится, что человека посадили за какие-то разговоры. В архивной справке вы, возможно, прочтете, что ваш родственник «проводил контрреволюционную агитацию, направленную на подрыв мощи советского государства». Звучит серьезно, и люди верят, что внутри страны есть враги родины и народа, которые активно им вредят. Такая формулировка и содержится в печально известной статье 58–10. Именно за «контрреволюционную агитацию» арестовали моего деда, когда он находился на фронте. По документам действия осудивших человека и вынесших приговор выглядят «прилично» и даже как будто обоснованны. Все сделано так, чтобы стыдно было родственникам осужденных, а не осудившим. Я встречала людей, которые стыдились деда или прадеда, сидевшего за «вредительство» (и даже возмущались, обнаружив его в списке репрессированных). Как ни парадоксально, потомки зачастую совсем не уверены в невиновности родственника или сомневаются в том, что он вел себя достойно! Такое, кстати, я однажды заметила и за собой (когда, имея неполную информацию, подозревала бабушку в доносе). И это тоже известный вид защитного реагирования, причем не самый зрелый. Он заключается в следующем. Если ожидаешь плохого, то в худшем случае будешь подготовлен, а если случится лучшее – получишь неожиданную награду. Вот так и я на всякий случай предположила худшее. И ведь была вознаграждена!
Потомкам может быть стыдно рассказывать о репрессированных предках или они не хотят пугать людей такой тяжелой информацией. В конце концов, информация о том, что предка арестовали, допрашивали и, возможно, пытали, способна вызвать не только ужас, но и стыд… Это тоже одна из причин того, что репрессии вообще мало обсуждаются. Случалось, после того как я инициировала разговор о репрессиях, мне становилось неловко из-за того, что вынудила людей слушать эти ужасы.
Конечно, война – это очень страшно. С войны человек мог не вернуться, и о погибшем на войне семья всегда помнила. Но были такие деды-прадеды, которые не вернулись с войны потому, что сгинули не на поле боя, а в ГУЛАГе (от болезней или несчастных случаев) или были расстреляны. Часто такой человек для семьи исчезал. Его не только лишали доброго имени – на месте этого человека образовывалась пустота. В подобных случаях семье не возвращали ни вещи, ни письма осужденного (Солоед, 2010).
У деда Шаталова конфисковали 11 фотографий. Кто был на них? Что с этими снимками стало? Ответа я не нашла…
Места захоронения не сохраняли имена людей. Более того – сообщение о том, где и как человек умер, часто вводит в заблуждение. И может вызывать вопросы. Например, дед исчез без возможности для родных написать ему письмо в лагерь, а теперь я нахожу информацию о том, что он умер в лагере. Остается только сомневаться в этой информации.
Из архивной справки
Шаталов Ф. И. находился на излечении в лазарете л/п «Дружинино» 1-го отделения Восточно-Уральского исправительно-трудового лагеря.
Где умер 12.04.1943 […] Причина смерти: туберкулез легких и полиавитаминоз.
За давностью времени конкретного места захоронения не сохранилось.
Если человек действительно умер в лагере – совсем не обязательно, что это случилось при тех обстоятельствах, которые указаны в документах. Часто заключенный умирал без всякой медицинской помощи, не попав ни в какой лазарет, а документы о лечении делались задним числом. Л. Э. Разгон пишет, что к составлению таких бумаг привлекали образованных заключенных, в том числе его самого (Разгон, 1994).
Иногда репрессированный все же возвращался домой. Что происходило в таком случае? С войны человек мог вернуться инвалидом; и в любом случае он возвращался психически травмированным. Человек, покалеченный в лагерях, тоже возвращался психически травмированным – но жил среди нас и молчал. Молчал каждый, кто имел за плечами историю, отличающуюся от той, что написана в учебниках. Помню один случай из школьных лет. Мы с подругой Ларисой всегда ходили из школы одним и тем же переулочком. И в этом переулочке часто встречали одного и того же интеллигентного старичка из дома Ларисы. В конце концов стали с ним здороваться. Потом познакомились. Он сказал: «У меня трудное имя – Иннокентий» (отчество я не запомнила, кажется, тоже редкое). Я сказала: «Значит, дед Кеша». Старичок засмеялся и согласился. Нам было по пути, он часто шел переулочком вместе с нами, и постепенно стал нам кое-что рассказывать. Рассказывал о городах Верхоянске и Оймяконе, между которыми идет социалистическое соревнование.
