Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 33)

На самом деле все эти люди были уголовниками. Все осужденные якобы лгали, что отсидели по политической статье. Когда я получила архивную справку с информацией о своем прадедушке Семенове, моя тетя, та самая девочка, которую он, вернувшись тяжелобольным, носил на руках, сказала: «Но это же очень хорошо! Значит, не уголовник. Здесь написано, что он политический». Я была поражена: ведь он вернулся домой! Он жил в семье полтора месяца. И вам было известно, где он был. Вы не верили, что он не уголовник? Сейчас я уже знаю, что попавшие в лагерь давали подписку о неразглашении. За разглашение полагалось новое уголовное наказание.

Простых людей никто не трогал. Простых работяг, то есть рабочих, крестьян: «У меня в роду нет репрессированных, только беднота». Хочется спросить: с чего вы взяли, что арестовывали только богатых? Или только образованных? Или со статусом?

В начале 1990-х годов я однажды разговаривала с пожилой женщиной-колхозницей. Речь зашла о сталинских временах, и она рассказала короткую историю. С ней работала одна доярка, одинокая женщина, растившая сына. Как-то раз в конце лета эта доярка в перерыве стала жаловаться на нищету, что ребенку нечего надеть, не в чем будет отправить его в школу и т. д. И в сердцах сказала: «Что это за жизнь!» И дальше – матом. «Вот и все, – сказала моя собеседница. – Мы ее тогда видели в последний раз». И повторила с чувством: «Что за жизнь!»

Как видите, ужасные истории иногда совсем просты, и они о совсем простых людях.

Сталин не знал. Часто говорят, что люди сами доносили друг на друга. Например, на соседа, чтобы забрать его комнату в коммунальной квартире. На самом деле Сталин знал и, бывало, лично визировал расстрельные списки.

Конечно, репрессии были, и их масштаб не преувеличен (скорее преуменьшен). Почему эта правда для нас так болезненна, а иной раз даже ненавистна? Рассмотрим причины далее.

Прежде всего, правда – это ужас. Люди на всякий случай молчали из соображений самосохранения. Для тех, кто знал и хранил тайну, она могла быть слишком пугающей, чтобы ее открыть. И люди не открывали ее в полной мере, хотя иногда «приоткрывали». Их дети, росшие рядом с хранившими тайну родителями, часто в той же исторической обстановке, в семье, где кто-то исчез, где о чем-то молчали, многое понимали. И о многом догадывались, но все равно молчали.

Мой папа рассказывал, что его маму, бабушку Нину, вызывали в НКВД, и они с тетей ждали ее в коридоре. Кстати, бабушка Нина в то время одна заботилась о четверых детях. А почему детей – четверо? Я видела фотографию с двумя девочками-подростками в бабушкином дворе. Тетя мне объяснила: это внучатые племянницы прабабушки Кати, и у них умерла мать. Отец девочек был военным, и, когда началась война, он, поняв, что его скоро призовут, привез их прабабушке Кате. Почему бабушка Нина осталась с ними одна? Потому что деда призвали сразу, а прабабушка Катя уехала. Тетя помнила этих девочек, которые были лет на 10 старше нее. Рассказывала, что однажды мама поручила им сходить на базар и продать одеяло, а на базаре какой-то мужчина вырвал его у них из рук и убежал. Они пришли домой и плакали. Их звали Нина и Оля. Почему папа о них никогда не говорил? Странная тайна… Он как будто вычеркнул из истории семьи двух родственниц, живших с ним под одной крышей. Кстати, этим девочкам в конце концов повезло: отец выжил, вернулся с войны, приехал и забрал их к себе.

Папа говорил: его мама очень боялась НКВД, поэтому брала его и тетю с собой. Видно, надеялась, что ее не тронут, если увидят в коридоре малышей, которые ждут свою маму. Папа с сестрой вдвоем сидели и ждали, когда она освободится. Сколько лет мне было, когда папа об этом рассказал? Я была еще ребенком. И удивилась: чего бабушка боялась? Что могло случиться? Меня ведь воспитывала советская школа… Что могли сделать наши героические чекисты? Папа ответил как-то с заминкой: «Ну… Могли побить». И перевел разговор на другую тему. В ситуации, когда родитель перестает выполнять роль защитника, когда он сам боится и нуждается в защите, когда ребенок чувствует, что это он спасает мать, а не наоборот, у него «включается» механизм психологической защиты: как будто страшно не ему, а маме и это мама нуждается в поддержке, а не он.

Я потом с ужасом думала об этой истории. Представляла, как бабушка Нина оставляет маленьких папу с тетей в коридоре, как с трясущимися поджилками заходит в кабинет… И тогда решила: если однажды узнаю, что бабушка в том кабинете кого-то оговорила, я сразу же ее прощу. Это очень страшно – не вернуться домой, если у четверых детей кроме тебя никого нет. Оказалось, что я была к ней несправедлива.

После похорон папы мы с тетей Эммой вместе шли с кладбища. Я спросила, знает ли она, почему бабушку тогда вызывали в НКВД. Зачем? Тетя сразу сказала: «Знаю. Ее три раза вызывали». Бабушка разносила пенсии участникам войны по госпиталям, и в НКВД хотели, чтобы она сообщала, о чем разговаривают там солдаты. А бабушка все пыталась отвертеться и наконец догадалась сказать: «Я напишу мужу на фронт, посоветуюсь: брать мне эту работу или не брать». После этого от нее отстали. Тетя добавила, что прабабушку Катю тоже один раз вызывали в НКВД. Она не знает зачем.

Вот так возникают новые загадки. Но как жаль, что я уже не могу сказать бабушке Нине, какая она замечательная и как я ею восхищаюсь! И сразу мысль: а правда ли, что бабушка Нина такая умница? Хотя почему бы и нет. Ее отец, мой прадед Семенов, никого на допросе не оговорил и свою вину не признал. Наверное, бабушкин отец гордился бы дочерью, не зря она всю жизнь носила его фамилию…

Есть и другие причины, объясняющие всеобщее молчание.

Если народ пострадал от другого народа, – это тяжело. Это больно и страшно. И такую память народы обычно хранят свято – все народы, пострадавшие от других народов. Дети у нас до сих пор играют в войну с немцами.

А если пострадали от собственного народа? Если свои пострадали от своих же? Тогда это извечное чувство вины своих перед своими. Пора это признать. Причем здесь не только вина, но и так называемая нарциссическая травма. Ведь приходится признавать собственное несовершенство, «не-идеальность» своего же народа. А это не только неприятно, но может быть и страшно: значит, такое может произойти в собственной стране. В это не хочется и невозможно поверить! Пока мы верим, что наша родная страна и народ не способны творить зло и жестокости, мы можем чувствовать себя защищенными, надеясь, что в случае необходимости своя – хорошая – страна защитит нас от другой – плохой. И люди не хотят крушения этой веры.

Среди нас живут и потомки репрессированных, и потомки сотрудников НКВД. Очевидно, что травмированы и те и другие. Если они посмотрят в глаза своим предкам-привидениям, то следующий шаг – посмотреть в глаза друг другу. Ситуация тем более сложна, что часто в роду одного и того же человека есть и сотрудник НКВД, и репрессированный, а часто и сам сотрудник НКВД впоследствии был репрессирован.

В родословной, если поискать, могут обнаружиться разные неожиданные персонажи и события.

Например, мой дед, который прошел войну, что называется, «от звонка до звонка».

Надпись на обратной стороне фотографии

Жене и детям, Витеньке и Эммочке,

в знак моей любви к вам и преданности.

Желаю вам счастья в жизни и труде.

Ваш муж и отец Петя

Папа, любитель Высоцкого, конечно, знал такую песню:

У тети Зины кофточка С драконами да змеями — То у Попова Вовчика Отец пришел с трофеями. Трофейная Япония, Трофейная Германия…

Папа сказал: «Мой отец тоже пришел с трофеями». Он привез ему немецкий школьный пенал; папа как раз в тот год пошел в первый класс. Откуда был пенал? Наверное, из какого-то дома, оставленного жильцами. Что случилось с хозяином или хозяйкой пенала? Папа рассказал мне, какой это был замечательный пенал, сколько в нем было отделений… Я подумала: он, наверное, в портфеле не помещался! А у них, похоже, и не было портфелей. Я видела фотографию папиного послевоенного первого класса – у школьников не то что портфелей, но и просто добротной одежды не было: 20 нищих детей.

Если семья вам многого не рассказывала о репрессированных родственниках, вы можете начать искать информацию самостоятельно, и это часто требует упорства. Сведения не всегда находятся сразу, и не всегда их вам дают немедленно. Вы начинаете писать в разные инстанции, доказывать родство… Это не только требует терпения и смелости, но и очень тяжело психологически. Сами по себе уголовные дела репрессированных – нелегкое чтение. К тому же многих людей ждет еще одно испытание (возможно, неожиданное): вы можете узнать, как оговорили вашего родственника или оговорил кого-нибудь на допросе он сам. Знакомство с протоколами допросов – это тяжело. Меня спрашивали: «Зачем тебе такое хобби? Ты сейчас в такую депрессию провалишься». Впрочем, занятие это не только депрессивное – оно предполагает и награду за труд и упорство. Представьте: у вас появляется дед или прадед, которого раньше не было. Вы читаете, что он говорил, начинаете представлять, каким он был. И вот вместо пробела в истории семьи появляется человек. Вы становитесь духовно богаче, ваше происхождение – понятнее, история вашего рода – более связной и цельной.