Татьяна Литвинова – Сталин жил в нашей квартире. Как травмы наших предков мешают нам жить и что с этим делать (страница 32)
Однажды я узнала, что и семью инженера Иноземцева репрессии не обошли стороной: одного его сына посадили, другого расстреляли. Так что Иноземцевым тоже не позавидуешь. Потом неожиданно выяснилось, что три моих троюродных деда тоже были связаны с этой железной дорогой. Виктор и Александр – потому, что якобы готовили на ней диверсию. Одного посадили на 10 лет, а другого приговорили к расстрелу, но потом вроде тоже заменили на 10 лет. Но точно ли заменили? Ведь одного бабушкиного двоюродного брата расстреляли под Машуком. Может, это был он? Еще один троюродный дед, Сигизмунд, работал там помощником машиниста. Его арестовали за «пропаганду фашизма»: Сигизмунд кому-то говорил, что в Германии и Японии высокий уровень жизни. Точно ли все они – мои троюродные деды? Я нашла их по именам, которые назвала тетя, и месту жительства. Все, что у меня было, – фамилия, имя, отчество, Минводы… Город и сейчас-то не очень большой, а тогда был совсем маленьким. И возраст подходящий. Кажется, все сходится…
Вспоминаю, как мы студентами ехали на обучение в инструктивный лагерь. Вышли на станции Подкумок и дальше пошли по путям, по этой самой дороге «Минводы – Кисловодск». В голове всплыла цитата из поэмы Некрасова «Железная дорога», и я все повторяла:
Мы шли усталые, и эта цитата казалась мне хорошей шуткой. Кто-то смеялся вместе со мной. О родственниках – «врагах народа» – я тогда как будто ничего не знала. Да и не все они были русские. Впрочем, какая разница. Думаю, эта ассоциация возникла у меня не случайно, ведь многие железные дороги построены заключенными, по железной дороге увозили в лагеря осужденных, и они ходили строем, совсем как мы тогда… «А по бокам-то все косточки…»
Папа мне позже говорил, что он, к счастью, не стал диссидентом («Бог берёг» или что-то в этом роде). Он даже был членом партии, хотя само по себе это мало значит. В то время каждый, кто хотел мало-мальски расти по службе, вступал в партию – в единственную, поскольку других не было. Еще папа преподавал в Институте марксизма-ленинизма, читал те самые лекции… Мы жили в курортном городе, поэтому там иногда все-таки бывали иностранцы. И мой папа, преподаватель факультета немецкого языка, если появлялись летом немцы, подрабатывал, читая им лекции о советском образе жизни. Немцы из ГДР были понятливые, говорили на правильные темы и задавали правильные вопросы. Но однажды прибыла группа учителей из ФРГ, и посыпались вопросы каверзные. Мол, «были на рынке, а там помидоры стоят столько-то. Зарплата учителя у вас вот такая. Как же ваши учителя могут есть помидоры?» Папа дома потом долго ругал этих немцев: с чего они вообще взяли, что учителям надо есть помидоры в июне? Учителя, как все нормальные люди, дождутся июля, когда помидоры подешевеют. Сейчас, наверное, не все знают, что помидоры были в продаже не круглый год и для нас было нормой покупать их не раньше июля.
Папе такая работа была в тягость, но он ее выполнял. Именно у него в семье были пленки с записями Высоцкого. Одна из песен – «Попутчик»:
Именно от папы я слышала вскользь имена то Андрея Битова, то Синявского и Даниэля – авторов, в творчестве которых отразилась история советских репрессий. Папе и эти песни, и эти книги были близки. Поколение моих родителей, конечно, видело многое. И войну, и репрессии… И бомбежки, и оккупацию, и как исчезали арестованные соседи…
Как-то мы с папой шли на Вторую Верхнюю и по пути встретили мужчину-инвалида на костылях, без ноги, с поврежденной рукой. Папа с ним поздоровался, они перекинулись несколькими словами (вроде «как дела?»). Когда мы отошли, папа сказал, что это его ровесник, они росли на одной улице и этот мужчина ребенком лазал по разрушенному дому и подорвался на немецкой мине.
Под Горячей Горой мне как-то в детстве показали пещерку, узкую и глубокую. Настолько маленькую, что находиться в ней можно было только лежа. Папа рассказывал, что, когда он был маленький, в эту пещерку однажды забрался беглый заключенный, и его не могли найти целые сутки. Я тогда подумала – как же это опасно. Папа, наверное, в школу шел мимо горы, где прятался преступник. Но теперь думаю: а ведь дело было при Сталине. Кто был этот человек? И, может быть, стоит сожалеть о том, что ему не удалось убежать?
Этой песенкой, помню, пытался меня развлечь мой двоюродный дед Петя из Невинномысска.
Позже я узнала, что дед Петя мог многое о себе рассказать. Говорили, что во время войны немцы его расстреливали, а он выжил (после массовых расстрелов иногда кто-то случайно оставался в живых). «Ты заметила, что он похож на еврея?» – проскальзывало в разговорах. Да, похож. И бабушка Надя была похожа на еврейку. Люди до сих пор не могут спокойно относиться к этому народу. Были намеки, что в нашем роду, «может быть», есть и евреи тоже. Затем сразу – улыбка. И… смена темы. Евреи в роду вполне могли быть, но, как оказалось, их нет (об этом я уже говорила). Однако это чисто генетически. «Еврейская тема» сопровождала меня на протяжении всего детства, и я верила, что кровно связана с этим народом, а значит, он часть моей идентичности. Много лет мне нравилось думать, что я проделываю трудную работу: нахожу в себе частичку евреев и немцев, как бы соединяя их в себе.
Дед Петя тем временем пел песенку про Барбосика… Мы ходили с ним на прогулки – на реку или в старый город. За городом – длинные трубы. А над ними – серый дым и огненно-рыжие языки пламени. В школе нам говорили, что это называется «лисьи хвосты». Интересно… Дед Петя когда-то работал на этом комбинате, но мне он ничего о себе не рассказывал. А ведь я была уже студенткой, я была не маленькая. Зачем мне Барбосик?
Двоюродный дед Петя, кажется, был на войне, а мамин папа (отчим) не был, он был железнодорожником. Может, у него была бронь? Мама рассказывала: во время немецкой оккупации он закопал свой партийный билет, опасаясь, как бы немцы не узнали, что он коммунист. А когда немцы ушли и он хотел откопать билет, то не нашел место. И теперь уже стал бояться НКВД: вдруг кто-то донесет, что он был коммунистом и скрывает это? Или кто-то найдет его партбилет?
Я всегда думала, что у маминого отчима родных детей не было, поэтому он полюбил мою маму как родную дочь. Он называл ее по-украински – «донька». Совсем недавно мама мне сказала, что у него в Западной Украине были первая жена, полька, и сын. Когда поляков выселили, жена с сыном уехали, а он остался и потерял с ними связь. Вот так… Оказывается, у маминого отчима где-то был родной ребенок.
Мой родной дед Петя, папин папа, был родом из Таврической губернии. Не из той ее части, которая сейчас в Крыму, а из той, что в Запорожской области. Я помню, как когда-то к нему приезжали два родственника – кажется, двоюродные братья. Они привезли большую подарочную книгу с фотографиями: город Запорожье и Днепрогэс – как там стало теперь. А мне было неинтересно. Даже странным казалось: откуда столько живого интереса к фотографиям электростанции. Сейчас я знаю, что Днепрогэс взорвали в 1941-м, во время наступления немцев, при этом поднявшаяся вода смыла много людей – и наступавших немцев, и отступавших красноармейцев, и мирных жителей. Наверное, деду было интересно увидеть, как теперь, через много лет, выглядят город Запорожье и Днепрогэс. А я тогда никого ни о чем не спросила…
Наверное, каждый пытался кому-нибудь «раскрыть глаза» на некий очевидный факт. Вы говорите человеку: «Очнись! Посмотри! Ну, это же очевидно!» А человек либо игнорирует то, что вы говорите, либо переводит разговор на другую тему, либо слушает, поддакивает, а потом, в каком-то другом разговоре, выясняется, что он напрочь забыл, о чем вы ему рассказывали.
Если вы наберете в поисковой строке словосочетание «сталинские репрессии» на русском языке, то, пожалуй, на каждые две – три ссылки о репрессиях будет четыре – пять ссылок о том, что их на самом деле не было или их масштаб сильно преувеличен, причем зачастую о них говорится с иронией: «Правда об “ужасных сталинских репрессиях”» (именно так, в кавычках).
В опровержение фактов репрессий приводятся различные доводы.
Следующий довод вполне логичен, поскольку речь идет об осужденных.