Татьяна Кручинина – Судьбоносец (страница 12)

– Пока что – рабочая гипотеза, – отозвался он, не глядя на неё. – Ваше исчезновение из поля зрения, совпадение с неучтённой активностью санитаров и странные пометки покойного аналитика Калинина – это слишком много совпадений для статистической погрешности. Мне нужно понять, где именно модель даёт сбой. И почему для коррекции этой ошибки система выбрала именно вас.

– О, как поэтично, – повторила она уже другим, плоским тоном. – Всю жизнь мечтала стать чьей‑то модельной аномалией. Живым артефактом.

Он не ответил. Молчание повисло между ними плотное, но не глухое – то, в котором два осторожных зверя принюхиваются, примеряются друг к другу, оценивая угрозу и возможную пользу.

– Что вы успели выцепить из архивов? – спросил он через пару кварталов, когда машина въехала в тень от высокой сталинки. – Помимо того пакета, что вам слили.

Она приподняла бровь.

– Вы уверены, что хотите это слышать? Судя по тому, как ко мне только что пытались проявить «санитарный интерес» ваши коллеги с другим логотипом, любая информация, которой я делюсь, автоматически становится биологически опасным материалом. Поводом для изоляции и стерилизации.

– Тем более, – сказал Юрий, и в его голосе впервые промелькнула тень чего‑то, похожего на усталую иронию. – Лучше, если это прозвучит здесь, в этой машине, чем будет записано в протоколе, который кто‑то потом будет читать под красной лампой.

Она вздохнула, глядя, как линии разметки сливаются в сплошную серую полосу.

– Послевоенные самоубийства, – выдохнула она. – Отделение для «нервных и истощённых». Мужчины и женщины, пережившие лагеря, блокаду, фронт. Они возвращались, ложились в клинику «подлечиться» и через какое‑то время вдруг «не выдерживали». – Она сделала паузу, дав кавычкам повиснуть в воздухе. – «Прыгали из окна», «резали вены», «выписывали себе последний рецепт» в виде всей упаковки снотворного. – Она чуть поморщилась, вспоминая канцелярскую бесчувственность формулировок. – Официально – посттравматический синдром, усталость, невозможность социальной реинтеграции.

– Неофициально? – спросил он, и в его вопросе не было любопытства, только холодная констатация необходимости данных.

– Неофициально – там слишком много повторов, – сказала она, и голос её стал твёрже, аналитичнее. – Один и тот же почерк в описаниях «обстоятельств». Один и тот же лечащий врач в подписях. Один и тот же… – она запнулась, подбирая слово. – Аксессуар. Перстень с тёмным камнем. Он мелькает на размытых фотографиях – на руке у врача, у нескольких пациентов в день поступления. И странный, нестандартный код в полях медкарт. Не диагноз, не шифр препарата. Что‑то вроде внутренней маркировки, инвентарного номера.

Юрий кивнул, как будто подтвердил что‑то сам себе.

– Калинин тоже вышел на этот след, – сказал он. – И, похоже, пришёл к выводу, что это не просто медицинский курьёз или архивная пыль.

– Калинин вообще любил находить сценарии там, где другие видели лишь хаотичные точки, – отозвалась Джена, и в её голосе прозвучала знакомая, застарелая боль. – Но здесь… – Она прикусила губу, заставив себя закончить мысль. – Здесь чувствуется система. Метод. Как будто кто‑то проводил эксперимент: как далеко можно завести человека, если аккуратно, точечно повернуть несколько ключевых тумблеров в его сознании. А потом, спустя десятилетия, кто‑то решил воспроизвести методику. Только вместо перстней – биометрические браслеты. Вмеча одинокого врача‑экспериментатора – распределённая, безликая система.

– Вы в детстве тоже пугали себя историями про крыс, которые бегут по одним и тем же лабиринтам, пока не находят единственный выход – в стену? – спросил он неожиданно.

– В детстве я любила считать ступеньки, – отрезала она, глядя в окно. – В подъезде, в метро, в библиотеке. Чтобы точно знать, сколько раз у меня ещё есть шанс споткнуться, пока я иду.

Он бросил на неё короткий, оценивающий взгляд.

– И как? Стратегия работала?

– Иногда, – сказала она. – Иногда – нет. Но зато я всегда знала, на какой именно ступени я должна была упасть. Это придавало ситуации… предсказуемость.

Они выехали на набережную. Море лежало слева – тяжёлое, почти чёрное, с тонкой серебряной полосой агонии у горизонта. «Кантов Шар» отсвечивал вдали своим искусственным, не знающим заката вторым солнцем, но Юрий плавно повернул руль, уводя машину вглубь города, прочь от воды и света.

– Вы куда? – насторожилась Джена, её пальцы непроизвольно вцепились в ремень безопасности. – Я думала, наш путь лежит в ваш отдел. Официальные допросы, мониторы, запись – всё как полагается по протоколу спасения.

– В отдел – обязательно, но позже, – сказал он. – Сначала – туда, куда вы сами направлялись с утра. К вашему информатору. Если за вами уже вышли «санитары», значит, вы либо уже получили, либо вот‑вот должны получить нечто, что не должно попасть ни в ваши руки, ни, тем более, в мои.

Она инстинктивно потянулась рукой к рюкзаку, прижатому у её ног.

– Там только копии, распечатки, – сказала она. – Оригиналы покоятся в спецфонде и в подвале той самой клиники. Но да, кое‑что личное, неоцифрованное, я договорилась забрать сегодня. До того, как ваши вежливые коллеги в синих куртках решили устроить для меня внеплановый медицинский осмотр.

– Они не мои коллеги, – сухо и чётко поправил он. – Они вообще ничьи. Они – инструмент. А инструмент не имеет affiliations. Куда едем?

Она назвала адрес. Старый дом в районе бывшей Кузьминской больницы, где теперь ютился частный диагностический центр, а несколько корпусов стояли пустыми, ожидая сноса или дорогой реконструкции.

– Вы всё это время знали, что ваша система назначила меня жертвой? – спросила она вдруг, ловя его взгляд в зеркале заднего вида. – И не подумали просто… предупредить? Заранее?

Он помолчал, пропуская грузовик.

– Если бы я пришёл к вам вчера вечером с этой радостной новостью, – ответил он наконец, – что бы вы сделали?

Она усмехнулась беззвучно.

– То же самое, что и сегодня. Пошла бы в архив. Только, возможно, поторопилась бы сильнее.

– Вот именно, – сказал он. – Только без моего наблюдения, без зафиксированного инцидента с «санитарами» и, следовательно, без легального повода для моего вмешательства. Иногда предупреждение не предотвращает событие, а лишь запускает таймер. Ускоряет сценарий.

– Удобная философия, – сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. – Ничего не говорить, чтобы ничего не менять. А потом наблюдать со стороны, как прогноз сбывается. И вывести в отчёте жирную галочку: «система была права. Коэффициент доверия повышен».

– Я сижу здесь, в этой машине, именно потому, что не хочу писать этот отчёт, – его голос понизился на полтона, стал почти что интимным в своей откровенности. – Мне нужен ваш сценарий, Воронцова. Не их.

Она посмотрела на него внимательнее, как бы заново оценивая.

– То есть вы по‑прежнему надеетесь, что я вас подведу, – резюмировала она. – Не оправдаю высокого доверия системы и не умру в предсказанный срок.

– Я надеюсь, что все мы сегодня подведём эту чёртову систему, – кивнул он, и в углу его рта дрогнула что‑то вроде улыбки. – Хоть раз в жизни.

Они свернули с набережной на узкую, как щель, улицу, где дома стояли так близко, что, казалось, дышали друг другу в стены. Здесь воздух был гуще, пахло влажной штукатуркой, сыростью подвалов и чем‑то лекарственным, въевшимся в кирпич ещё с тех времён, когда в окнах этого квартала чаще горел ночной свет и слышались приглушённые стоны.

– Знаете, – тихо сказала Джена, глядя на мелькающие тёмные подъезды, – я не верю в предсказания. Ни в машинные, ни в людские. Но я свято верю в повторяющиеся ошибки. В паттерны глупости и жестокости. Если кто‑то однажды нашёл способ довести группу людей до края тихо, методично и под видом заботы, он обязательно попробует повторить успех. Просто под другим соусом, с новыми технологиями и в новую эпоху.

– Тогда наша с вами задача на сегодня – не просто выяснить рецепт, – ответил Юрий, притормаживая у нужного дома. – А незаметно подсыпать в него соли. Достаточно, чтобы блюдо стало несъедобным.

Машина остановилась у подъезда старого, некогда парадного, а ныне просто обшарпанного дома. Юрий заглушил двигатель, и на секунду в салоне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим пощёлкиванием остывающего мотора – будто нервные тики металлического сердца, получившего передышку.

– Евгения, – сказал он, повернувшись к ней. В его обращении не было ни официальности, ни панибратства, только чистая, обезличенная urgentность. – Если я скажу «бегите», вы не оглядываетесь, не задаёте вопросов. Вы просто бежите туда, куда я покажу, или туда, где есть люди. Договорились?

Она хмыкнула, но в её глазах не было веселья.

– А если я скажу вам то же самое? – спросила она, придерживая дверь. – Вы послушаетесь?

– У меня хуже со спринтом, чем у вас, – признал он без тени смущения. – И больше привычка смотреть опасности в лицо. Но… я постараюсь не подвести.

Она кивнула, один раз, коротко.

– Тогда идём, – сказала она, выходя на тротуар. Холодный воздух ударил в лицо. – Пока система снова не пересчитала нас и не выдала новый, менее удобный прогноз.

Она двинулась к подъезду, а он вышел следом, на секунду задержав взгляд на тёмных окнах дома напротив. Его рука привычным движением поправила край пальто, под которым угадывался не то кобура, не то плоский портфель с оборудованием. Тень от карниза легла на его лицо, делая его внезапно чужим и нечитаемым – не спасителем, а просто ещё одним элементом непредсказуемого уравнения, в котором они теперь были переменными.