Татьяна Котова – Лагерь (страница 80)

— Лишь радостью не перемочься, как и горестью. Нет толку врознь для жизни.

— Согласен. Но есть выбор, что нести людям. Подумай над этим.

Он развернулся и отправился в лагерь. Впереди был урок Натальи Петровны, временно замещающей математика. Неприятностей и так хватило по горло. Пропустит занятие Грымзы — нарвется на выволочку и опять загремит в переплет за нарушение Устава. Леша переборол лень и к своему удивлению выдержал сорок пять минут крика. Пока Наталья Петровна пеняла на слабую успеваемость и предрекала провал на ЕГЭ всем, кроме Давыдова, Малеевой и Макаровой Тани, Леша думал, чего бы насочинять Насте — следующим уроком поставили физику с зачетом по формулам, а из всех он помнил лишь одну e=mc2. И то, потому что так назывался музыкальный альбом, заслушанный Жанной до дыр.

Перед самым звонком Леша насочинял учителю о головной боли и, не дойдя до медсестры, свернул в спальню.

Итак, до погружения 45 часов.

Малина подала дельный совет — одеться под стать 19 веку, чтобы влиться в плеяду крестьянских рубищ. Леша задал вполне резонный вопрос: куда денется настоящий Лексей? На что Малина ответила, что Лексей есть только в циклах, в ее воспоминаниях. Циклы окончатся, а поскольку он и есть Лексей — то станет на его место. Леша с трудом брал в толк, как возможно заменить органическую материю, но потом вспоминал, что зря грузиться бесполезными сведениями — все равно даст стрекача.

Ночью второго февраля он заранее собрал рюкзак и положил туда увесистый камень. В рюкзаке нет ничего необычного — скажет, кинул пару-тройку лохмотьев, чтобы сойти за помещичьего сынка.

До утра маялся непоседливым бездельем. К семи поднялась Настя и дрожащим голосом прошептала:

— Пожалуйста, не иди к Малине. Бросить ее в самый важный момент — уже предостаточно. Мы успеем разбить зеркала — у нас в запасе будут целые сутки! Тебе совсем не обязательно идти с ней.

— Я все просчитал, — сухо отрубил Леша.

— Невозможно просчитать наперед то, с чем ты никогда не сталкивался. Понимаю, это личные счеты, и правосудие бессильно, но есть жизнь — она всегда сурово проучит.

— Она не проучила урода, который лапал мою сестру и творил с ней гадости, — соврал Леша.

— Мне очень жаль…Просто подумай, к чему приводили твои легкомысленность и самонадеянность. Прошу, остановись.

— Я позвоню, как сяду на электричку, — отрезал Леша и накинул рюкзак на плечи. Настя расплакалась, притянула к себе, заливая рубашку умоляющими слезами. Леша обнял ее так трогательно, насколько позволяло каменное сердце, ополченное на Малину.

— Эй, я люблю тебя. Я выберусь хотя бы ради этого. Отомщу за Олесю и начнем все с чистого листа, с барбосом в Москве. Ну?

Он взглянул на часы — ровно сорок минут до захода, и поцеловал Настю на прощание. Она опять захлюпала и воскликнула: «Пожалуйста!», но Леша просочился в коридор, слился с толпой одноклассников, бегущих на «поверку» и прошмыгнул в лаз за библиотекой.

В лесу, перескакивая через поваленные бревна, бежал со злорадным предвкушением. Представлял опустошение и немощь Малины в тот момент, когда он улизнет во второй, невидимый ей портал.

Воображал, как вернется с триумфальными лаврами и повезет Настю в нормальное кафе и поднимет бокал за столь нелюбимую Настей самонадеянность, которая подводила к поляне все ближе.

Он пролез в просвет между скрещенными сучьями, и с лукавым удовольствием подметил: преграды позади, метели улеглись, и сама судьба потворствует истреблению изжившей себя аномалии. Малины.

Леша переступил обледенелый порог и сразу врезался в Малину. Она забирала какие-то бумаги из-за печной заслонки. Сегодня Малина прихорошилась, или грядущий цикл прихорошил ее. По крайней мере, на человека она походила явнее, чем обычно. Волосы, сплетенные в тугую косу, падали на самобытный сарафан, подвязанный белой лентой. Ноги были босыми, но за плечом Малины, в избе, топорщились припасенные валенки.

Малина цепким взглядом ощупала Лешину куртку в красно-желтые ромбы и потертые джинсы с дырявыми коленками.

— Я взял во что переодеться, — утолил ее любопытство Леша и похлопал по рюкзаку. Затем закатал резинку рукава и, сверив время, заявил:

— У нас есть десять минут. За это время я успею сказать все, что отложил на потом.

— Говори, — откликнулась Малина, уходя в избу и обуваясь в высокие валенки.

— Я не люблю тебя, — выпалил он. — Никогда не любил и не полюблю. Ты потешишь свое самолюбие и заберешь с собой, а дальше? Я бросил тебя два столетия назад — где гарантии моей верности?

Малина застыла, согнутая над свалянным голенищем.

— Стерпится — слюбится не работает, я пробовал, — рубил как на духу Леша. — Да ты и сама пыталась, с Матвеем. Готова побыть в его шкуре?

Она, скрючившись, проталкивала ногу в сапог с видимым равнодушием к хамскому вздору.

— Затруднительно любить подделку, — говорил Леша бесстрашно, — он вскинул руки к ликам и сорвал венчающий. — Знаешь, Олеся как-то сказала: нет ничего греховнее, чем казаться — а не быть. Ты осквернила и эти иконы, и веру миллионов людей, и имя самой Марии Магдалины. Назвалась мироносицей и думала, эти иконы помогут излечиться от семи бесов? Нет, никакая ты не Магдалина. Ты просто притворщица, побитая жизнью. Мне жаль, что отец Лексея так поступил, но это не повод поступать так же с другими людьми. Я презираю твою веру, потому что она не лечит, а калечит. Я презираю тебя. — Он посмотрел на Малину с брезгливостью и омерзением.

— Ты сам обрек меня на муки, — заговорила она чужими словами. Леша предугадал продолжение и перебил:

— Я уже слышал это. От Матвея. К счастью, его подлатали, и твои чары не бесконечные — он выправится, а вот ты — нет. Ну, что, готова идти со мной?

Она посмотрела уязвленно и, попирая хуления хладнокровным смешком, выдавила:

— Да.

Глава 38

Здравствуй, новая жизнь

Зеркало заурчало, как ленивый, сытый кот. Малина встала коленями на протертые ласы и поднесла руку к поблескивающим изумрудам. В ее глазах отражались зеленоватые всплески.

— Ну, что, с Богом? Я пойду первым, — сказал Леша, оттеснив Малину от портала. Она придержала его у входа и, будто разгадав подвох, прекословила:

— Вместе.

Он про себя забранился, но виду не подал — пусть Малина тешится превосходством, через пять минут он размозжит ее жалкое существование в осколки. Малина обвила его ладонь и, занеся ногу в полыхающие сплетения, протолкнула Лешу за бронзовый орнамент. Он чуть не споткнулся от ее тычка, а когда встал устойчиво, оглянулся на висящую в воздухе раму. Из бронзового овала, придерживая сарафан за юбку, появилась сама Малина.

— Куда теперь? — притворяясь подневольным простофилей, Леша захлопал глазами и обернулся на бесшумно ступающую Малину. Она махнула вправо. Леша снял тяжелый рюкзак и безоговорочно побрел по ее наводке. В портале, совмещенном двумя, дорожку словно вымостили литием — невесомые плиты парили в сизых облаках и переливались серебристо-черными подтеками. С обеих сторон гигантскими веерами размеренно махали диковинные листья, похожие на папоротник, литый жидкой сталью. Стальные опахала плавно покачивались над странниками — и издавали легкое уханье, приседая у тропинки. Воздух был застоявшийся, как в закупоренной бочке, и безо всякого запаха — Леша мог унюхать разве что собственный одеколон на вороте куртки.

Он видел, как за спинами плиты осыпаются на мелкие хрусталики, и там, откуда они пришли разверзается бездонное воздушное озеро. Бронзовая рама все так же плавала в серебристом свечении. Леша тайком косился на нее, и на Малину — та беззаботно плыла по мощенному течению.

Где-то вдалеке сверкающего пространства завиднелись узорчатые овалы. Так же, как отправное зеркало, они реяли на невидимых нитях, под колыханием серебристых вееров, обступивших дорогу.

Впереди завиляла развилка. Под взбалмошный бой сердца Леша чуть отступился от Малины. Он держал ее руку до того момента, пока расстояние между параллельными дорогами не разрослось до решающего. Малина посмотрела укоризненно.

— Извини, заносит на поворотах, — брякнул Леша и вновь обернулся на вход. Рама стояла целехонькая и кружила бронзовыми завитушками под седыми облаками. Стекло в ней было треснуто. Леша надрывно выдохнул. Так ее, Настя! Ты сделала это! Ты сделала все, как я просил. Он больше всего на свете мечтал броситься Насте на шею и сдавить ее в благодарных объятиях, и прокручивал у себя в голове обещания, данные напоследок. Мы уедем в Москву. Снимем квартиру. Заведем собаку. Мы уедем в Москву…

Он взглянул на левую раму с благоговейной надеждой — это не сон, не мираж, он ходил туда, и пойдет сейчас. Раздробит зеркало, искорежит, размолотит каждый проклятый осколок в пыль. Он легко отпустил руку Малины и вдруг услышал стрекочущее цыканье откуда-то справа.

— Господи, что это…

Говорила Малина. Леша отвлекся на ее голос и перевел взгляд на палец, тянущийся в глубь коридора стальных вееров. Вдали, с нарастающим стрекотом закручивалась дымчатая воронка. Она стремительно разрасталась, от крохотного сероватого зернышка до неоглядной круговерти, точь-в-точь исполинская улитка, покрытая жирным слоем копоти.

— Лексей, — пролепетала Малина, пятясь к сыпучему хрусталю плитки. Леша в ужасе уставился на черную улитку. Гигантская раковина развернулась полой турбиной к Малине и застреляла оглушающими импульсами, как очередь карабина. Только вылетали из ствола не пули, а тучи липкого пепла. Пепел окроплял лицо Малины и прилипал тягучей паутиной к ее сарафану. Она закричала пронзительно, как подстреленная птица и упала, опутанная коконом паутины. В тарахтящей турбине загорелись неясные красноватые огоньки. Сначала зарево вспыхивало багровыми искрами и перегорало, как старая лампочка. Но спустя пару молниеносных мгновений багрянец вскипел и разразил серебряное поднебесье красным пожаром.