Татьяна Котова – Лагерь (страница 79)

— Вы что, снова виделись?

Леша прикусил язык. Вот болван — протрепался.

— Мне надо поддерживать легенду, — неловко оправдался он. — А то втемяшит, что я опять ее брошу и порубит на котлеты.

— Иногда ты ужасно разочаровываешь, — сердито сказала Настя и ушла в душ. Леша вслушался в плеск воды и шуршание полотенца. Он почувствовал, что выдержка подводит. На ходу скинул майку и кеды. Совершенно нагло, без предупреждающего стука ввинтился в ванную.

— Я вообще-то… — пролепетала Настя, прикрывая голое тело халатом, — …занята немножко.

— Я вспомнил важную информацию, — соврал парень.

Несколько плавных уловок вроде отбирания халата, смущенных уверток и стеснительных поцелуев. Леша вывел Настю в непроницаемую темноту, ногой захлопнув дверь ванной. Накаты желания вели бесконтрольно. Леша избавлялся от стягивающего ремня и брюк. Мешающих подушек, разбросанных по кровати. Его сердце зашлось жарким, оглушающим боем и забилось в одобряющем такте на Настиной груди.

…Настя заснула к часу, под боком, разморенная и раскрасневшаяся. У Леши плохо ладилось со сном. Сначала он смотрел на Настю, вспоминая бессонную бодрящую полночь, а насмотревшись ворочался на подушке, перекладывая с теплой стороны на холодную. Холод отрезвлял и подстегивал, убеждал, что он поступил правильно и давно должен был отбросить сомнения. Поверить в то, что заслуживает счастья с другой девушкой. Он готов был поклясться перед всем миром, что любит Настю и не путает любовь с жалостью, благодарностью и мимолетной симпатией. Однако спятившая совесть грызла так, будто он предал себя самого, влюбившись в кого-то кроме Олеси. Как будто выбрал лучший вариант исключения и заварил эту кашу от одиночества. Он виновато оборачивался на Настю, целовал ее в волосы, и отворачивался поспорить с совестью.

Олеся была бы не против, ей нравилась Настя…

А ты упустил Олесю, трусливая бестолочь.

Но она сама отдалялась и жгла каленым железом.

Еще бы! Это ж надо было так облажаться и унизить! Скажи спасибо, что Олеся выше злопамятства, сволочь ты эдакая!

Он вспомнил ничем не примечательный сентябрьский день, рискующий окончиться ничем не примечательным сентябрьским вечером.

Он открыл дверь по первому звонку. Олеся стояла на пороге в шортах и домашней футболке с мышонком из Рататуя. Он подарил ей эту майку. На деньги от раздачи листовок ужасно невкусной пиццерии. Олеся сбросила сандалии и босыми пятками прошлепала в темную занавешенную комнату. Столкнулись нос к носу. Она не отпрянула, как делала всегда, а он не раз посягал на взаимность. И хоть в квартире было пусто, шепотом проговорила: «Звонила Жанна. Она недоумевает, где ты по вечерам и подозревает, что влюбился в другую».

«Она права».

Олеся молчала. И он неподвижно ждал подробностей.

«Ты рассказала ей?»

«Было бы что».

Леша живо сообразил: что-то должно случиться сию минуту и случилось бы. Но Олеся заговорила: «Чем дольше скрываешься — тем сложнее открыться».

Он не думал о высоком смысле, он думал, вот бы она подняла голову и у него получилось претворить это «что-то» без многословий. Наконец, Олеся взглянула в глаза. «Жанна просила проследить за тобой. Я отказала. Она возмутилась: не хочешь быть заодно — затравлю перед всей школой. Что делать, Алеша?»

Он пообещал разобраться и сплоховал. Жанна изводила Олесю, и настроившись на волну чужих ревнометров, отслеживала повышенные сигналы выходками вроде висения у него на шее, страстных причмокиваний и прилюдных поцелуев взасос. В то время Олеся уже наблюдалась у психиатра: ей посоветовали избегать стрессовых ситуаций… Олеся намеренно прогуливала школу и отсиживалась в храме. Родители рассудили — нечего бездельно болтаться и забрали документы дочери из школы.

Километры сообщений прятались под паролями. Он протирал слипшиеся глаза, до утра читал о тревогах — родители стыдили Олесю за блаженные закидоны и выбивали юродивость репетиторами. Он сравнивал Олесю со спящей красавицей, клялся вызволить из замка, а сам тянул резину и, сведя пальцы крестиком, целовал Жанну при встрече.

Жанна поумерила резвость, даже снизошла до прощения подруги.

Он с тоской глядел в Олесины окна, и всегда проходил мимо. Убеждал себя, что лучше не провоцировать Жанну на гнев. По крайней мере, пока Олесино здоровье нестабильно, и любая мелочь может привести к непоправимому.

К зиме вожжи приспустили — Олеся сразу помчалась в церковь и приободрилась. Батюшка успокоил и сказал, что любить сам Господь завещал. Олеся, наконец, перестала видеть грех в тайных переписках и вызвала на детскую площадку, «с одобрения Жанны».

Он надушился как на свадьбу и надел всё чистое как перед похоронами. Увидел на карусели двоих, перекрестился и стрельнул у прохожего два винстона.

«Олеся хотела нам что-то сообщить» — с кривой ухмылкой сказала Жанна.

«Что случилось?» — подыграл он.

Осклабина мерзейше растянулась. Несомненно, Жанна раскусила и выбирала под каким соусом подать затаенную месть — пинки, крики, стращания.

«Алеша…»

«Жанна…Нам…Мы с Олесей…Нам с тобой надо расстаться».

Шальная пуля пробила щит, вышла навылет и зацепила Лешу затрещиной. Жанна завопила, что они предатели и Олеся будет гореть в одном котле с Брутом, Люцифером и Иудой, а до знакомства с этими милыми персонажами ее ждет персональный филиал ада на Земле. Жанна орала и разносила пыль каблуками, Леша потерял контроль, накричал на обескураженную Олесю. «Я просил вмешиваться?! Просил?!» Олеся стоически выносила пальбу проклятий. Он же старался обуздать Жанкин припадок.

Получилось, да толку…

Убогие синезадые лошадки уже не везли Олесю в амурную смуту.

И по накатанной нуднейшие будни с мамиными блинами, папиной газетой, Машиной гимнастикой, Жанкиным блеянием по телефону. Он не любопытничал об Олесе — да и что мог поведать? Приблудился к Жанне и потакал крайностям, и пока Жанна упивалась победой — Олеся спокойно надевала футболку с мышонком, завтракала и с чистой совестью шла туда, где ее принимали.

…До утра Леша так и не сомкнул глаз. Он встал за час до поверки, выложил из рюкзака вчерашние учебники и среди них нашел толстый конверт с тугими боками. Прихватил подарок Гены, чисто автоматически, перед электричкой. Вдруг там что-то ценное. Он оттянул клееный шов и уставился на полароидные карточки. На обороте пометки: «11.07.2007 — Настя, тетя Даша, Гена».

Леша перевернул снимок и сходу узнал восьмилетнюю Настю с носиком-кнопкой, и Гену — от него уже в детстве разило гонором и честолюбием.

Леша не заметил, как Настя проснулась и подсела к нему.

— Бабуленька, — с умилением сказала она, погладив глянцевое лицо пожилой женщины. Они перебрали с десяток фотографий и на последней Настя ткнула в старинный портрет над бабушкиным плечом.

— Это, кстати, моя прапра…Кем мне приходится мама прабабушки?

— Прапра, — повторил Леша, улыбаясь. — Прикольно, я из древних только фотки прадеда видел.

— Бабушка обожала этот портрет, она бы убила нас за то, что после ремонта мы снесли его в сарай. Честно говоря, у всей семьи мурашки от этой женщины, — призналась она, отводя взгляд.

— Есть в ней что-то инфернальное, — согласился Леша, глядя в анфас. Черствый, примитивно вытесанный, с пронзающими зрачками во весь проницательный глаз. Он сложил снимки в конверт, а этот припас в кармане, пока Настя собирала сумку.

До физики Леша улизнул в лес. Настя так увлеклась формулами, что упустила его из виду. Леша вбежал в хижину, сложил снимок по нижней линии родового портрета и спросил у Малины:

— Знакомо?

Ее лицо вытянулось, и Леша не знал, чему удивился больше — живым эмоциям Малины или спонтанному прозрению, посетившему утром.

— Это ведьма… — прошипела Малина со злобой и отвратилась от фотографии.

— Вижу, ты от нее без ума… — неудачно сострил Леша. Малина посмотрела волком. — Слушай, ведьма пошла на поводу у хотелок Лексея. Завалила бы его за компанию, это он выклянчил воскрешение.

— Я могла быть иной, а она напутала, — проскрежетала Малина сквозь зубы. — Поставила меня впросак — душу обкромсала.

— Ты сама обкромсала свою душу, — сказал Леша с презрением и выпрямил фотографию. Настя была бы против, но ее здесь нет. И Малины скоро не будет. Что он теряет?

— Знаешь эту девчонку? — спросил Леша, указав на Настю.

Малина нахмурилась и помотала головой.

— Ну, хватит! Ее подставила Жанна.

— А, эта…

— Она — не эта, — отрубил Леша. — Ты пощадила ее, потому что такие, как она тебе не по зубам?

— В ней много света, — ответила Малина.

— Что значит, много света?

— В ней любовь и вера сильней боли.

— Ты убиваешь только несчастных?

— Часто так ставалось.

— То есть, если бы ты наткнулась на саму себя — ты бы тоже себя прикончила?

— Я досыта измечталась, да для того не годна.

— Чем плоха вечная жизнь? — вырвалось у Леши. — То есть, я приблизительно понимаю…Но толпы народа мечтают об эликсирах бессмертия и магических способностях, а у тебя это есть — и ты жалеешь.

— Она бесцветна, — сказала Малина, и Леше почудилась знакомая ему горечь, с которой он привык поминать родных. Его сердце тронула мимолетная жалость, и он приложил недюжинные усилия, чтобы перестроиться на презрительный лад.

— Ты же качала эмоции, как насос! Взяла бы только хорошие и светлые. Не то, что бы я поощрял твои способы добыть энергию…