Татьяна Котова – Лагерь (страница 63)
— Я жутко обрадовался, когда он привел Марго. При ней отец рыцарствовал, и мы с сестрой поверили в то, что Марго вылечит отца от злости. Марго уходила, и благородство отца отправлялось за ней. Я пробовал установить доверие, но она отпиралась. Я рассказал Марго про скрипку, а она не восприняла всерьез ни меня, ни отца. — Матвей дошел до своего кресла и бедром оперся на письменный стол. — Так, в личном списке противников появилось новое имя.
— И ты столкнул Марго с карниза, — разделался с сантиментами Антон и нутром ощутил, как закоренелый цинизм пробивается сквозь призрачную доброту.
— С ума сошел?!
Приступ ностальгии оборвался. Матвей с жалостью подумал: «Какая бестолочь, я ему все карты, а он — нападки» и в уме отметил, что бестолочь тут не кто иной, как он сам. И что на него нашло? Антон подмешал в кофе сыворотку правды? Это бы объяснило приливы неразумности.
Антон обратился к молчаливой мгле. Впервые со дня похорон на него напала самая что ни на есть человеческая трусость. Он много раз представлял, как, почему и с кем сбросит ороговевший панцирь отпетого плута и дотошно, вплоть до интонации, отрепетировал благополучные и провальные исходы своего разоблачения. Он бы не подарил поддержку Яне, не простился с отцом и его бесполезными подарками, не поблагодарил спесивую, вообразившую себя пупом вселенной Малину, и не предал те совестливые потуги, которые изредка проступали над заскорузлым слоем притворства. Какой он предатель? Разве предаешь, когда платишь по заслугам? Разве предаешь, когда защищаешь свои принципы? Нет, он не предатель, и в притворстве, и в прямоте. Ведь предает тот, кто отрекается от заповедного, а его заповедь родилась тогда — на видеопленке, когда он загадал — пусть Марго всегда будет рядом — и … разве это предательство?
Антон вдруг вспомнил едва уловимые, схваченные моментом перемены на фотографии Марго — он посетовал на усталость глаз и школьную перегрузку — но что, если допустить — на долю секунды, что Марго пыталась предупредить?
Он не мог вспомнить ничего, кроме синих стен и деревянной койки, и ряда стройных пальто, как липы вдоль проспекта, и разбросанных ботинок Артемьева, будь он трижды проклят, и ядовитого облака чистящих одинокими вечерами — чего угодно, кроме момента перемен в фотографии Марго, и неожиданно понял, что она и сейчас рядом. Из-под печально нависших век осуждает эту ругань и, наверняка, всеми фибрами души переживает за двоих. Она была такая — душа нараспашку.
Антон почти незаметно кивнул Марго и четко сказал:
— Я тебе верю. Марго часто смеялась над трудностями. Это не от легкой жизни. И не от счастливого случая она выпала на козырек. Что-то предшествовало, и ты точно знаешь — что.
— Я знаю, тебе хочется услышать, что это я подтолкнул Марго, и расквасить мне морду, но ни я, ни мой отец, ни тем более сестра не замешаны в убийстве.
Антон распрямился и скоро переспросил:
— Убийстве?
— Да. Не скажу, что мы были не разлей вода, но не обязательно дружить с человеком, чтобы увидеть сложности в его жизни. Помню, как Марго расстраивалась из-за сессий и какого-то урода, который без взятки не принимал зачет, а она категорически не платила ему ни копейки.
— Это был отец Мечникова, отработанный этап. Почему ты сказал «убийство»?
— После Нового года Марго была сама не своя. Моя сестра, а у них были контры — пожалела. «Ну что ты так убиваешься, сдашь на пятерку, он тебя еще на роль позовет», а Марго как-то странно возразила…Типа, иногда человек настолько обезличивается масками, что невозможно разобрать, какую роль он играет, а какую проживает. И эта роль проверяется болезнью: либо сочувствующе поддакивает, жуя дома мороженое перед телеком, либо берет такси, приезжает с аптечным пакетом и ставит горчичники. Моя сестра сразу предположила, что Марго говорит об отце, а она — нет, ваш папа, конечно, мерзавец, но мерзавец честный и засмеялась. Поэтому кто-то подвёл Марго. Убийственно подвёл.
Антон вскочил и заметался в куске холодного черного камня, как подбитая птица под куполом тесного решета. Растревоженное сердце рвалось наружу, и вторили обрывистым ударам сумбурные, сбитые, сдавленные вздохи. Он выбежал за арку — Матвей услышал, как открывается кран и тонкой струей бежит вода — и судорожные глотки, и звяканье стекла, и скрип кухонных шкафчиков, и стремительный стоп. Антон застыл под колючими углами каменного прохода и жадно, жестко приказал:
— Дальше.
— Это был наш последний разговор, — с сожалением вспомнил Матвей.
— Они обручились, что сорвало помолвку?
— Не знаю, но в течение следующей недели отец никогда не заговаривал о Марго. Она закрыла дверь нашего дома уже такая, — он жестом указал на потухающий монитор, — и вскоре ее уничтожили.
— Уничтожили, — вибрирующим эхом пророкотал Антон. — Уничтожили…Я слышал, я знаю, что в еду подсыпают химикаты, и их легко купить в хозяйственном и превысить допустимую дозу. Я читал, как планомерно травят своих соседей и их тявкающих шавок… — Антон отдалился от стены и засновал под аркой, пару шагов на кухню и обратно, в гостиную. — Я узнавал, как подливают метиловый спирт, добавляют снотворное и мышьяк, и даже какое-то вещество, напоминающее по вкусу соль…
— Во-первых, экспертиза определит все легальные и нелегальные вещества, это уж точно, поверь моим знаниям, и убийцу тут же накроют, а во-вторых…
— Не накроют, если он был осторожен, — жарко возразил Антон.
— А во-вторых, Марго выпала из окна. Ну, при чем здесь яды?
— Может, ей стало так плохо, что она не сориентировалась, подошла к окну подышать и потеряла сознание?
— Возможно, но я бы на ее месте вызвал скорую. Вы запрашивали распечатку звонков?
— Там ничего экстраординарного, — раздраженный искривлениями его расчетов, отрезал Антон. — Марго чаще всего звонила мне и Яне, они наматывали по три часа болтовни в сутки, а до этого тараторили по пять часов.
— Яне… — протянул Матвей.
— Да, Яне.
— И ты думаешь, она как-то причастна?
— Сначала я копал под препода Марго, потом под тебя, сейчас в разработке только Яна! Как это может быть непонятно?!
Матвей развел руками, словно стирая тучи несправедливой злости, вдруг обрушившейся на его противно соображающую голову и рассудил:
— Ну да, нельзя доверять человеку только потому, что вы спите.
— Ты-то доверяешь, — презрительно огрызнулся Антон.
— У нас с Магдой ничего не было…
Матвей опустил в пол глаза, сморенные бесконечной каруселью настроений. Он хотел прибавить, что Магдалине доверять проще, как бы она ни ставилась до его ухаживаний, но осекался. Просил же Магду потерпеть до цикла! А она…Ввязалась в нечистую история с Жанной! Хотя обещала продержаться ради него!
— Чем Магда тебя подкупила?
— Заклятие на воскрешение.
Матвей так устал от этой свистопляски, что принял его слова как должное. Заклятие так заклятие. Воскрешение — так воскрешение.
— Где можно покурить?
Антон небрежно указал на балкон и снова пошел за водой, а Матвей запер щеколду изнутри и, только сейчас, спустя пять часов, оставшись наедине с зябкой Москвой, вспомнил о безалаберных пасах. Сколько еще знает Таня? Он немыми пальцами набросал «Мы задержимся». Посмотрел на два нуля перед минутами и приписал «Прости меня».
Глава 32
Привет
Икарус задребезжал древними внутренностями, выпустил терпкие пары из-под дряхлых колес и вразвалочку укатился в снежную даль. Под бетонным козырьком растирал замерзшие пальцы Матвей. Он уже сто раз кряду перечитал народное творчество, облепившее промерзлые стены и почему-то запомнил, что Елена Ивановна с улицы Рябинковой продает козье молоко — сто рублей за кувшин. Матвей не знал, выгодно предложение или Елена Ивановна наживается на доверии заезжих — он знал точно одно. В случае, если из села с поэтическим названием «Погосты» автобус ходит два раза день — ему не отведать даже кружки молочка. Деньги спущены на проезд, и следующий рейс придется ехать зайцем.
Из-за черно-белой бумажной громады вышел явно недовольный Антон.
— Я прогулялся вдоль шоссе и спустился к лесу, там голяк, — сказал он, прореживая случайные объявления небрежными рывками. — Как продукты продавать — они тут как тут, а как с дорогой помочь…
— Спят еще, — резонно заметил Матвей, — восемь всего. Хорошо, если к обеду доберемся.
— В деревнях с шести утра работают, — возразил Антон и обвел поникшим взглядом ели, от прилизанной макушки до взъерошенной юбки, припорошенной снежной пудрой. Орнамент из беспорядочных переплетений натолкнул на внезапную мысль.
— Какая предыдущая остановка? — спросил он. Матвей с долей удивления ответил:
— Ты вторые сутки подряд меня пугаешь. Село Соседнее, конечно. А после него — наша Зеленая Поляна.
— Мы сошли после Соседнего, все правильно, мы обязаны быть в Зеленой Поляне!
Матвей скосил глаза в сторону облупившихся махров блекло— синей краски на выступе бетонного навеса и, немного сомневаясь в адекватности происходящего, перечитал.
Погосты.
— Может, вечерние и дневные маршруты скоростные, а этот тормозит у каждого столба? — предположил парень и, глубоко вздохнув, ослабил шерстяной шарф — вдруг напала дурманящая духота. — Надо было смотреть в оба.