Татьяна Котова – Лагерь (страница 62)

— Давай, не отмазывайся. Не подводи публику. Мне повторить вопрос?

— Я прекрасно понимаю с первого раза, — отрубил Матвей ледяным голосом. Он думал осадить дознавателя, но ненароком подхлестнул и перевернул чашу ярости вверх дном.

— Ты подставлял меня ради свихнувшегося вампира! — выкрикнула Таня и лязгнула кулаком по столу.

— Она не вампир, — ввернул Матвей.

— Я не закончила! Вчера ты взял скрипичный футляр и вышел за ворота, я видела! А Вера Викторовна на больничном, и уроки музыки сняли до понедельника. Где ты шнырял?

— Я не обязан отчитываться перед твоим больным воображением, — отрезал Матвей. Его нога заходила ходуном, и пустая посуда меленько задрожала.

— Мы обе видели, как ты уходишь в лес, — глухо возразила Настя. — Полиция завершила работы позавчера, а вчера ты уже…И это после убийства Жанны… — Маша — это Малина, да? — выпалила Таня, и в ее возгласе померещилась мольба. Вот бы Матвей дал железобетонное объяснение своим выходкам, и Машей оказалась Лаврова из второго отряда, и Вера Викторовна выздоровела, а объявление попросту забыли снять. Но Матвей так многозначительно молчал, что становилось предельно ясно: в четверг он гостил в хижине.

— Пошли, Настя, — резко сказала Таня. Она устремилась к вывеске, под красные диоды «Exit» и сорвала пальто с крючка. Ее потряхивало, и она насилу застегивала пуговицы непослушными пальцами. Стремительным движением Таня разрезала молнию на кошельке, вернулась к мальчикам и шлепнула пятисоткой о скатерть.

— Сдачу заберешь себе.

— Тань? — позвал Антон нерешительно, но Матвей поднял ладонь и вяло отмахнулся.

— Пусть чешут, — сказал он себе под нос, а потом спросил с надрывом: — А ты? Автобус пропустишь, Яна нагоняй ввалит.

— Не посмеет, — отрезал Антон и помотал головой. — Я тоже хотел задать тебе вопрос.

— Я весь внимание!

Люди у входа прекратили болтать и с интересом уставились на парней. Со стороны казалось, что эти двое спорят, кому какая девчонка достанется. Если бы всё было так просто…Матвей мог бы вообразить бесконечность вариантов на все темы мира. Кроме одной. Главной. Он сжал пальцы до онемения. Глаза — до фейерверка. Зубы — до скрипа. И неестественно скалясь, просипел: — Ты с ними заодно, а?

— Где Малина?

Матвей решительным жестом отсчитал купюры и вытолкал Антона из кафе. На крыльце придорожной забегаловки из подбитого фонарика подмигивала тусклая лампочка. Матвей выволок Антона на лежалый, затоптанный снег и тычком подпихнул за угол кафе, к завешенным окнам кухни.

— Ты-то чего присобачился?

— В двух словах не объяснить.

— Ну, козыряй словарными изысками, спешить некуда! — Матвей швырком поднес зажигалку ко рту, и затолкал в нагрудный карман пачку с омерзительной картинкой мертворожденного. Будто в очках со старыми, залапанными линзами, он оцепенело смотрел на тлеющий огонек и на дутые куртки прохожих с загрубевшими капюшонами-слизняками. В ушах резонировал шум дороги. Невнятные слова Антона пролетали мимо ватной головы. «Лучший друг на вечер» оступился на полуслове.

— Пошли, — сказал он и подтолкнул к автобусу на Москву.

Москва

Задыхаясь морозом, Антон опрометью лавировал между гирляндами предпраздничного города. В холодном свете столичных окон блекло посверкивали новогодние огоньки. Из подъездов, изъеденных зимним унынием, провожал на работу домофон.

Полчаса тому, они вышли в заснеженное утро из квартиры жилого комплекса. Спустились на стремительном лифте. У выхода пожелал доброго утра вышколенный консьерж в костюме. Солидно. Этот костюм отец Матвея не смущаясь взял бы на международные переговоры.

Прошлой ночью их встречал другой мужчина.

Тогда Антон поинтересовался: передавали корреспонденцию в девяносто первую?

— Была стопка и счета, вчера приезжал молодой человек и, как обычно, забрал. В следующий раз отдать Вам лично на руки?

— Нет, как всегда, — сказал Антон и, переступив порог девяносто первой, объяснил:

— Шофер отца приезжает за почтой. Если он наведывался в четверг — до воскресенья никто не побеспокоит. У нас ровно день.

— И что мы будем здесь делать? — полюбопытствовал Матвей, пытливо изучая безразмерную мраморную студию. Пройдя через удручающе тяжелые каскады арок, он вышел вслед за Антоном на светлую кухню с прозрачными полупустыми шкафчиками и присел на барный стул за пятачком стекла на высокой ножке.

— Вы здесь живете с отцом? — спросил Матвей, не дождавшись, пока его интерес удовлетворят. Антон включил кофемашину и достал из мойки сервизные кружки.

— Тут жила моя старшая сестра. А когда отец зарывался в своих идиотских делах, я…Я был с Яной. — Он подумал, и безразлично договорил: — Полгода. Почти полгода отец не захаживал по месту прописки, а мне было скучно. Нет, он присылал Геннадия, и ровно в три после школы я забегал на положенные пятнадцать минут, чтобы отметиться и порадовать папочку. После конференций отец звонил по скайпу, разузнавал…То да сё. «Как дела, Антон? Хорошо? Ну, смотри, не скучай и веди себя примерно, скоро приеду с подарками». — Он прикрыл веки. — Яна не хотела приходить туда, где жил Герберт Карлович. Он ей безгранично доверял и его бы хватил инфаркт от новости, чем мы занимаемся в свободное время, но вот соседи могли растрепать… — Антон передал дымящуюся кружку и, отхлебнув свой кофе, улыбнулся одним уголком рта. — Знаешь, это чувство, когда ты возбужден до беспамятства, и оттягиваешь пик удовольствия, чтобы продлить яркие ощущения. Мы баловались этой лихорадкой, пока мозги не закипели от жара, а потом Яна натренировалась в лицемерии и…Ей надо было поступать в актерский. Не Марго.

— А как сестра? Она вас прикрывала?

— Она умерла, — Антон отвернулся к раковине, делая вид, что моет чашку. — Покончила с собой, — бросил он и прикрутил воду. — По заключению следствия.

— Меня пугает твоя искренность, — признался Матвей. Антон отряхнул мокрые ладони и сел напротив. Зеленые глаза встретились с карими.

— По официальному заключению, — упрямо повторил он. — Не по подлинному.

— Думаешь, кто-то помог?

— Да. И прямо сейчас ты об этом расскажешь.

«С Днем Рожденья тебя…С Днем Рожденья тебя!»

Счастливая полнощекая девушка, совсем молодая. Двадцать — двадцать два… Она заливисто хохотала и пела веселые строки. «Сегодня моему брату исполняется семнадцать! — она помахала объективу сорванной с подарка лентой. «Тебе еще так далеко до старушек-подружек». Камера развернулась на сто восемьдесят и, покачиваясь, приблизилась к дивану у мраморной стены. «Ба, клуб пенсионеров в сборе!» «Эй, ну, убери! Марго!» Рыжеволосая девушка схватила диванную подушку и закрыла ей лицо. Фокус настроился на короткую рыжую косичку. «А это Яна-несмеяна, когда тебе, Антошка, исполнится двадцать один, ты поймешь эту старую калошу…» За кадром переливался звонкий смех, и в объективе разбросанно мелькали отдельно выхваченные кадры праздника — зубцы разорванной упаковки в крохотные воздушные шарики, бежевый коврик со втоптанными следами, босые розовые пятки из фланелевых тапочек. Бдительный перископ следил за новостями на жидкокристаллическом экране.

«А вот и мучитель засветился… Присоединяйтесь, товарищ Мечников!» — воскликнул живой голосок, и на экране поплыла шумовая рябь.

«А, прорвемся, неудачи случаются, а планета крутится. Желаю тебе, братишка, крутить таких, как этот козел…Ну, а по правде…» Она присмирела и напустила на себя вид президента в новогоднюю ночь.

«Дорогие россияне, сегодня мы все от чистого сердца желаем лучшему в мире брату…как это ни банально… исполнения самой заветной мечты. Мы тебя очень сильно любим и при народе клянемся поддерживать твои самые сумасбродные идеи… И наш вечно занятой папа тоже, он вернется из Китая и мы заставим его подписаться под каждым словом при свидетелях.» Марго снова расхохоталась и круто перевела камеру на Антона, который вскрывал картон канцелярским ножом. «Да разорви ты уже! Ой, ну всему надо учить!» «Что там?» — голос издалека, от пяток в тапочках.

«Яна, а ты что подаришь?»

Кадр улетел вправо и изображение относительно зафиксировалось. Девушка смущенно спрятала половину лица за подушкой и, намотав на пальчик кончик косички, чуть облизнула губы.

«У меня для него свой подарок».

Антон закрыл видео. С заставки, из-под припущенных ресниц укоряюще смотрели впалые, налитые свинцом глаза. Грубо заточенные черты сужались до геометрических. Было сложно поверить, что та беспечность, та безрассудность и ребячливость из видео живут в глубине живой тюрьмы с ввалившимися щеками.

Матвей ошарашенно отпрянул от компьютера и исподтишка взглянул на застывшего Антона. В электронном свете сверкали крупинки слез. Неловкое телодвижение рядом — и Антон отрешенно пробормотал:

— Такой она стала буквально за несколько недель.

— Я помню, — тихо сказал Матвей.

— За что?

Матвей глупо вглядывался в темноту, словно выискивал на черном камне бегущую строку с правильным ответом.

— Тебя когда-нибудь били?

— И пальцем не трогали. К чему это?

Матвей притянул колени к груди и сжался на кресле в позе эмбриона.

— Есть более удобные приспособления, чем пальцы. Скрипка, например…Я ведь до седьмого класса не расставался со смычком, всё ждал, дурак, как отец похвалит за талант, рвение, упорство. Ездил в музыкалку на Первомайскую, победил в конкурсе. Даже в финал вышел, грамоты имеются, — Матвей траурно усмехнулся. — В двенадцать бросил. Мама попала в больницу… Эту, там, где большой пассаж…А рядом Битцевский лес… — Он прочертил в воздухе обрубки деревьев. — Мотался туда-сюда с пересадками, скрипкой и учебниками наперевес. И всё зря. Нам сказали, мол, где раньше ошивались, почему сразу не обратились к доктору? А она — да вот муж, дети, как-то по времени не согласовывалось…Я скрипку в футляр и в угол, чтобы не мозолила по больному, а сам за медицинскую литературу принялся. Читал-читал, от чего рак бывает, и понял только одну вещь: как ты ни живи, ни питайся, ни берегись — эта зараза может вылезти таким боком, что и не поймешь, откуда. Врачи что-то объясняли, но я не понимал. Помню, как говорили, что у нее достаточно распространенная форма, я обрадовался…Думал, если это частая болезнь — значит, опыт в излечении обширнее, а оказалось наоборот. Преобладающая и непредсказуемая. — Матвей перевел сбившееся дыхание и, подбоченившись, заходил по гостиной, удаляясь от укоряющей Марго к кухонной арке. — После ее смерти я пробовал закопаться в учебе, но как заниматься делами, если тебе мешает собственная голова? Самовольно притерся к ансамблю скрипачей. Ходил с футлярчиком, как с саркофагом и давал по вечерам концерты для одного зрителя. Отец приедет с работы вымотанный, а я обнимаюсь с орудием его бешенства, он мне врезал разок-другой. Полегчало…Уже пять лет не катался на Первомайскую, да и некогда было. — Матвей вышел за арку и круто развернулся. Он вдруг предстал перед полупустой комнатой, как смертник на последнем слове и, сам не понимая, что потворствовало непозволительной честности — давящая немота строгого взгляда на мониторе или благодарного слушателя, продолжил вскрывать подноготную: