Татьяна Котова – Лагерь (страница 64)

— Все равно не припомню такой остановки, — упрямо наседал Антон. — Когда Геннадий вез меня в лагерь…

— Вы, наверное, заезжали с другой стороны.

— Нет, мы ехали именно по этому шоссе. Село Соседнее, а дальше Зеленая Поляна.

— Тогда как это объяснить? — Матвей выбросил руку назад, указывая на облупившиеся буквы и, обернувшись, замер. Бетонная глыба как сквозь землю провалилась. Подтаяли придорожные сугробы. В темных лужах размякал подплавленный весенним солнцем лед, и только ели кутались в богатые белоснежные шубы.

Не веря своим глазам, Матвей ступил в темную лужу, окаймленную бугорками свалявшегося снега, и осторожно поводил мыском кроссовка по талой мути.

— Какое сегодня число? — резко спросил он. Снег стремительно расползался в ручьях. Несколько секунд — и подошва влипла в свежую кашицу грязи.

— Восьмое декабря, — недоуменно вскинул брови Антон. Он озадаченно озирался по сторонам, пытаясь найти разумное объяснение тому, что происходит вокруг. Не иначе, как погода тронулась рассудком. Подкатывали теплые, летние приливы. Антон расстегнул тугие пуговицы, но пальто не сбросил, а приспустил — за пять минут природа сменила три сезона: в затвердевшей грязи проклевывалась зелень, и ели переоделись в лохматые сарафаны, связанные из мотков всех мастей — от коричнево-болотных нитяных вплетений до канареечно-желтых, подсвеченных зенитным солнцем. О том, что за пять минут настал полдень Антон догадался слету. Он уже приготовился встречать ранний закат, но время тянулось, а солнце всё так же жгло над уставшими путниками, и обжигало знойным пламенем.

— Не похоже на зиму, правда?

Антон задрал голову к небу и застыл, заколдованный злыми происками: кружась в завитках холодающего ветра, на разлетающиеся волосы, на прикрытые драпом плечи и оттаявшие ладони, оседали хлопья перепутанных снежинок.

— Надо убираться отсюда!

Антон не двигался.

— Ты еще ничего не понял?! Какое, по-твоему, сегодня число?

— Было восьмое декабря, — совсем не уверенно произнес Антон, глядя, как его новый друг пробирается вдоль застланной снежинками тропки — асфальтированная трасса незаметно пропала и преобразовалась в широкую виляющую колею меж мрачно разбредающихся корней. Ни намека на магистраль.

И вдруг Антон окончательно понял, что его взволновало. Лес не издавал звуков. За шиворот задувал студеный ветер, и шея покрывалась зябкими мурашками, а еловые лапы покойно приседали под волнами ветра. Подошвы не шаркали. И немо развевался белый драп в завихрениях заверти.

— Сегодня не восьмое декабря, — сказал Матвей из-за спины. — Мы в 1876 году.

Бесконечно оглядываясь, Антон побрел по пролеску.

— Помнишь, Настя водила вас в деревню и рассказывала про временной портал?

— Да, но мы были там на завтра и не нашли ничего особенного, кроме брошенных могил.

— Правильно, потому что вы сунулись в Зеленую Поляну 23 июля, а Настя приходила за день до этого, помнишь?

— Я в календаре не отмечал, — едко сказал Антон и насупился от того, что проигрывал Матвею и в шаге, и в смышлености. — Не всенародный праздник.

— Какой-никакой, а праздник. В тот день, когда Настя случайно вторглась на запретную территорию, Магда отмечала день Рождения. Ну, как отмечала… — Матвей замешкался то ли с объяснениями, то ли с определением дороги — путь резко кренился влево. Они сходили с прочерченного смутными воспоминаниями шоссе и уклонялись в нехоженую зону. Идти напрямик, по линии транспорта было невозможно. Проход закрывала густая еловая щетина, и для того, чтобы в километровом крошеве поредели просветы нужно было как минимум пережить свержение царя, образование Советского Союза и собственную кончину. Матвей махнул рукой и свернув, сказал:

— Я спросил «Что тебе подарить?» и услышал, как обычно, про Артемьева, а кроме ей понадобилась одежда. Жаловалась, что платье каши просит и дырками зияет. Я подсобрал пожитки, понес в хижину и наткнулся на Настю с обморочной Жанной. Естественно, подарок пришлось бросить в лесу, чтобы не попасть под обстрел. Ребята бы просто не поняли… каково это — быть двойным агентом. Я думал, расскажу им — предам Магду…

Расскажу Магде — предам ребят. И на следующий день после праздника, пока вы баловались расследованиями, передал ей кое-какие вещички…

Антон перебросил шевелюру на грудь и затолкал длинные, разлетающиеся концы под пальто. Вьюга унималась, а гнетущее ощущение проклятия, витающего в воздухе, вздымалось внутри. Казалось, высунь руки наружу, и враждебный век отстегает беспощадным бичом то живое, до чего сумеет дотянуться. Антон уткнулся носом в высокий ворот и пробубнил:

— И почему же, ваше всезнательство, мы вернулись в заброшенную деревню?

— Так цикл подходил к концу! — Матвей потихоньку терял терпение от того, что ему приходится разжевывать простые вещи. — Циклы есть в день рождения, в день смерти матери, в день знакомства с Артемьевым, то есть, тьфу, — он осердясь, исправился, — с Лексеем …Там еще куча других дат, которые случаются независимо от того, хочет она переживать их по стократному кругу или нет — они существуют во времени, в пространстве и видоизменяют окружающую материю так, как диктуют воспоминания. Циклы необратимы и неизбежны. Для того, чтобы их прекратить — Магде нужно переродиться и наново прожить жизнь.

— Без Лексея и его тряханутого семейства, — злобно выпалил он под конец, заведенный злодеяниями Лешиного двойника и своим же идиотизмом — обещал ведь держать рот на замке! И что на него накатило? Эти сумасшедшие сутки вместе с Антоном перетасовали слаженный расклад и смешали козыри с пустышками. Теперь он не понимал — что будет, если вывалит все козыри в начале игры — не припасет их ли друг на конец партии?

— А сегодня какое событие?

Совесть снова заныла. Преодолевая отвращение к своей слабости и глупости, Матвей оторвал от сердца еще один секрет.

— Сегодня Магда повстречает Лексея.

— И что? Не перепишешь сюжет? Не устранишь Лексея из истории, не шепнешь Малине про посмертные скитания, не спасешь от рокового топора? Тебе нравится страдать?

— Исключено. Я не буду нарушать равновесие из-за своих прихотей.

— Странный ты, — сморщился Антон. — До счастья всего ничего.

— Это мираж. Год за годом день возобновляется в строгой последовательности.

— Ты можешь нарушить последовательность, если успеешь удалить Лексея из ее воспоминаний. Помнишь, Настя рассказывала про бабку с корытом?

Бабка осела лужей и исчезла, когда Настя попыталась заговорить.

— Тогда Магда тоже пропадет, если я решу с ней поздороваться.

— Сам сказал, она переживает круги Ада год за годом. Значит, Малина материальна в своем времени, и окружающие ее явления тоже материальны. Иначе, как бы она вновь познакомилась с Лексеем?

— Почему же она сама не может переделать свои воспоминания? — спросил Матвей в замешательстве.

— Наверное, дело во внешнем воздействии. Ну, представь, что у тебя опухоль…

Матвей нахмурился.

— Ладно, у какого-то пациента опухоль. Он не прооперирует сам себя, потому что ограничен в действиях, и только хирург учтет угол надреза, необходимую дозу обезболивающего, стерильность операции и…Ты сам в курсе. Под внешним воздействием опухоль уменьшится. Что, если мы врезаемся в больную область, как скальпели и своим появлением видоизменяем больной орган.

— Почему? — бестолково спросил Матвей.

— Потому что сбиваем заложенную программу, вот почему! — снисходительно растолковал Антон, радуясь отвоеванному кубку победителя. — Цикл подчиняется налаженной системе, так? Непредсказуемость перепрограммирует цикл, и запустится новый — без Лексея, топора и воскрешения. Кстати, Малина не пробалтывалась — как ее воскресили?

— Подожди-подожди, — явно не услышав Антона, Матвей нерасторопно закрутился на местности. — Настя внедрилась в прошлое и отвлекла крестьянку, но никак не повлияла на судьбу Магды.

— Кто эта женщина с коромыслом?

— Черт ее разберет…

— Вот именно, эта тетка левая и никак не касалась судьбы Малины.

Матвей и Антон в упор смотрели друг на друга, не замечая воздеваний вихря, взбаламутившего увековеченный покой. Звуки вернулись. Заскрипели, сотрясаясь и постанывая, сбитые стволы и растроганным соло завыла в поднебесье вьюга. Заупокойные песни чуялись в сильном искажении, как сквозь пуховую подушку, и от этого Антона не покидала мысль об ускользающем заговоре, вершимом где-то наверху. Там, где обычно решаются главные вопросы. И вдруг вдалеке, за неприветливой чащобой, отрывисто заржал конь. Несколько секунд — и ржание рассеялось над лесом и растворилось в суматохе ненастья. Матвей с опасением вгляделся в еловые гребни.

— Слышал?

— Близко совсем…

— Что ты ей скажешь?

Матвей смущенно смолчал.

— Ну, и отдувайся сам… — вполголоса сказал Антон. — Похоже, та деревенщина с корытом попросту пристроилась…Какая от нее польза?

— Не знаю. — Наконец новая тема. — Наверное, вылезла из воспоминаний о том дне, а Настя наткнулась на неучтенку. Бесполезная материя…Это получается?…

Получается, есть шанс? Получается, нет никакого равновесия?

Получается, он не нарушитель, а спаситель?

Итак, что он ей скажет?

Что прошел через все стадии чувств, сложных для представления обычному человеку, но остался для нее безропотно влюбленным, нелепым, понапрасну суетящимся парнем. Что затерялся в зверской, безжалостной, запутанной игре на выживание. Что он ей скажет? Что пытался забыть и выжил утомительную неделю без общения. Безликую, бесцветную, бескрайнюю неделю. Что он ей скажет? Что готов принять любую — бедную, бездомную, бездыханную — и никогда не упрекнет в безобразии, как Лексей. Что он ей скажет? Что ненавидит ее учтивую вежливость по утрам, по ночам, каждый день проклинает, черт бы ее побрал, эту вежливость, глухую и слепую, обезличенную, обескровленную. Что остановит сбой системы и найдет другой источник энергии, а если потребуется — позволит питаться его страхом и болью. Что он ей скажет? Что? Что любит ее.