Татьяна Котова – Лагерь (страница 49)

Парень вывернул красно-зеленую эмблему наизнанку, запустил футболкой в бельевую корзину и с раздражением отметил, что и тут промазал. Поднялся навести порядки и увидел потрепанный учебник русского, торчащий из школьной сумки уголком вверх.

Тотчас забыл про неряшество, наощупь снастился карандашом и уткнулся носом в слитные, но еще кривоватые буковки.

«Святелка», «аппартаменты», «пражектор» — над последними словами покатые каракули «Что это?»

Парень усмехнулся. Магда раз за разом допускала те же ошибки, а он настойчиво исправлял. Вот и сейчас он подтер ошибки ластиком и, подражая почерку Магдалины, написал поверх стертого «светелка, апартаменты, прожектор».

В тягостном томлении погладил страничку. Магда касалась пергамента там, где его рука касается сейчас. Не разменивая силы на беспорядок, парень упал на деревянную койку и прижал книжицу к сердцу.

Как доказать, что Магда достойна большего, чем беспомощно барахтаться в циклах, переживать в них ужасы прошлого и тешить себя тщетностями? Он еще в июле решил, что отучит Магду от зеркальной зависимости и высвободит из цепких оков ада. А прошла она, и в самом деле, через ад.

В ее рассказах часто возникал выпивоха, важно носивший одутловатую морду над грязным кафтаном. Сестры да братья являлись в виде штанов или юбок на мощных животах, перетекающих в обрыднувшие ряхи. А милое лицо Марфуши склеивалось в памяти обрывочными лоскутами, глаза то съезжались к переносице, то подскакивали к бровям, когда золотистым, когда рыжим, и чем усерднее Магда складывала ее образ из нечетких деталей, тем больше лоскуты налепливались друг на друга. Тогда она просто приставляла к тоненькой шее Марфуши лик ангела, а сверху — парик с солнечными косичками, и в бессчетный раз пересказывала, как сестра проглатывала букву «р» в имени «Марья», из-за чего прижилось прозвище «Маля», в устах Лексея ставшее ласкательным «Малина». В святцах черным по белому значилось, что 22 июля отведены для почитания пресвятой Марии Магдалины и Магда, не мешкая, присудила себе псевдоним посмертно.

В ее собственных воспоминаниях о смерти не осталось ни прискорбия, ни соболезнования, ни сокрушения. Она довольно бесстрастно заводила россказни о шершавом гробу, сколоченном участливыми страдальцами, но достоверно не знала, кто помог в погребении, сколько плакальщиков собралось на погосте и какими почестями провожали к Богу.

В ее словах мужским басом спорила обнищалая изба. Там за забродившими парами, крепленными печным жаром, краснели и набухали бородатые лица и кулаки, а потом сивуха брала свое и мужики из диких, разъяренных кабанов превращались в старых, разомлевших пузатых хряков, лениво разбросивших копытца в свинарнике и хрюкающих в ответ самому захмелевшему, обычно ее отцу. В деревне последнего дня ее жизни веселье мужиков только начиналось, как и у доброй половины обитателей соседних изб. Денек стоял погожий, солнцем горели крыши и хлева, а на небе разливался голубой океан. Магдалина стояла посреди двора в мамином платье и смотрела туда, где еловая зелень заливала прибрежную полосу неба, вглубь, поверх крыш. Воздушные смоляные пряди разметались по спине, она неуклюже собрала их в косу и распустила: Марфуша, хоть и маленькая, плела косы лучше.

— Марфа, поди сюда, — сказала Магда ей, не отрываясь от бесконечной лазури. Неописуемо красиво. Она говорила, как хотела нырнуть туда, и очутиться по ту сторону неба, с сестрой и Лексеем. Зачем она сестрам, братьям, зачем отцу-пропойце? Лексей и Марфуша — дни пролетали незаметнее с мыслями о них, легче жилось.

— Марфа? — вновь позвала она.

Но вместо нее на зов откликнулась коричневая юбка с гнездом на голове. Ее всегда пугало это гнездо: казалось, оттуда вылезет злобный птенец и заклюет острым клювиком зависти.

— Твой-то, — недобро усмехнулась юбка, пиля чудовищным взглядом. — С Ольгой женихается. Ох, горе горькое тебе будет…Позор, ой поз-о-о-ор… — со зверским злорадством протягивала дебелая баба.

А дальше… Жестокие, глумливые поклепы жужжали в избе навозными мухами, юбки и штаны выставляли посмешищем. Лесная размазанная полоса справа и слева, а меж пальцев на ногах мелкие камушки, впивались и резали, а она бежала, бежала…

Открылась дверь, за ней два злобных волчьих глаза. Мохнатая рука — цап! — когтями сорвала платье матушки…

Волчья конура задавила жаром полыхающих поленьев, лезвие топора добела раскалилось, загорелась кровь. Раны распухли до огромного багрового волдыря. Хлопок, и волдырь лопнул, наводняя багровым настилом семейный очаг Лексея…Названный свекор изрыгал гнусности. Сжимал слабеющую шею в тисках и изуверски боролся с последними конвульсиями. Растворялись портреты и контуры. Тело вздрагивало в липких лужах и еще глотало жадные вздохи, а потом раздался еще один хлопок, уже внутри головы, и душный дом пропал. Что было дальше?

Дальше был бледный голубовато-белый ровный коридор без единой двери. Белый воздушный пол, сотканный из переплетений облаков, а вверху непорочный свет, уходящий ввысь на сотни километров. Тихий, ждущий свет. Она плыла по пушистым облакам так долго, что наверняка пропустила мирской рассвет и закат. Чистая белизна, казавшаяся вначале бесконечно обширной, внезапно сдвинулась с места, будто произошел непредвиденный сбой. В стене образовалось разрастающееся отверстие. В странном танце закружилось кольцо, обрамленное клубами пара, то расширяясь, то сжимаясь, дергались извилистые края, очерчивался круг четче и четче, будто его замазывали краской, обозначая границы. Среди неровных штрихов небесного маляра выросла круглая дверь. Сначала она колебалась посреди невесомости, до того ярко-белая, что казалась цветной, но вскоре очень медленно и заученно приотворилась, а за ней растянулась высокая полоска, тихо жужжащая сотней невнятных голосов. Они жили своими заботами, абсолютно не обращая внимания на неуверенно мающуюся душу, притаившуюся у края двери.

Магда хотела протянуть руку, прикоснуться к полосе, наощупь определить, какая она: холодно ли по ту сторону, или же за дверью изматывающая жара, но не смогла. Едва жужжание прибавило громкость, а в голубом мире напротив показались причудливые серебристые переплетения, пролетающие мимо, стены коридора вздрогнули, заездили с диким звуком, такой бывает, когда проведешь гвоздем по стеклу, порыв нагрянувшего штормового ветра снес дверь и закружил белый круг в ядовито-сером урагане. Разряд молненных лезвий разрезал бумажные стены на мелкие кусочки, мигом выстроилась бумажная башня из конфетти. Крошечные фигурки замело в серый бушующий хоровод смертоносных колец. Труба с нарастающим свистом всасывала всё вокруг, а Магда летела от ее жадного рта по почерневшим тучам под обстрелом молний, врезаясь в вырастающие на пути зубчатые скалы, неслась вглубь погасшего туннеля, без разбору, без оглядки, куда угодно, лишь бы не втянуться в смертельную трубу.

А потом было безумное бормотание… Два неясных обличия, снующих под крышей ведьмовского логова. И надтреснутый голос Лексея: «Живая?»

Глава 25

Азы

С утра повеяло дурными предчувствиями. Макарова Таня провела целый день закупорившись, она самоотверженно пропустила линейку, прогуляла уроки и проволынила факультативы, один из которых преподавала Лидия Львовна. К обеду к Тане наведался Антон. Он без разбору подсовывал справки, распечатки и формуляры, и, к тому же, нудил:

— Читай внимательно, по порядку, не ленись. Поставить галочку — это не просто отмазаться, это вступить в сделку с законодательством.

Таня ставила подпись и бдительно комментировала:

— Это зачем? Ну, какова суть документа, не имеющего юридической силы с подписью несовершеннолетнего? Уж Лидии Львовне неприлично допускать ляпы! А это что? Нет, сказки серого бычка, вы что, документы на визу оформляете?

— Подписывай и не зуди, — процедил Антон.

— Я не буду нести ответственность за то, в чем не разбираюсь, вот пригласи Лидию Львовну и после внятных объяснений кому и что я должна, — милости прошу.

Антон пожалел, что Танины знания не могут материализоваться в юридический справочник да потолще, чтобы огреть им всезнайку по голове. Напялив мерзопакостную ухмылку до ушей — аж щеки свело от стараний — он гадостно пропел:

— Глупенькая, это рядовой свод документов для заселения, и вообще, моя хата с краю — действую по поручению Яны Борисовны.

— Давно посыльным нанялся? Сколько ставка? Хороший гонорар?

Настя прыснула и чуть не выкатилась кубарем из шкафа. Хихикающий Леша, соседствующий по укрытию, пригрозил Насте кулаком. Но, скажите, уместен ли запрет смеяться на того, кто уже вошел во вкус? Подростки зажали руками рты и принялись давиться в смешках, похрюкивая и попеременно стращая друг друга развеселяющими кулаками. Антон триумфально возликовал — вот! Вот оно! Сейчас он попросит открыть шкаф…

— Свиней, никак, разводишь? — спросил он ликующе, бочком пятясь к хрюкающей мебели. — Кто там вякает?

— Тараканы в голове ухахатываются, — осадила Таня. — Но нам весело в тесной дружной компании, а вас, Штирлиц, никто не звал. Уматывайте.

Настя перевела дух и только головой покачала: ну дела! Неслабо насолил Антон, да за неполную неделю! Ходячее пособие «Как дослужиться, чтобы в шею поганой метлой гнали». Наскалившись вдоволь, Настя и Леша вытерли вспотевшие лбы и приготовились обратиться в слух, да только Таня вытурила жулика — почтальона и выпустила конспираторов на волю.