Татьяна Котова – Лагерь (страница 42)

— Ходили на свидания, — подсказала Настя.

— Ну да, шушукались о чем-то, думается мне, в город бежать хотели, потому что в деревне с барышни спустили бы три шкуры за бесстыдство… — Женщина внезапно отвернулась и драматично сказала: — Не хотела бы я родиться два столетия назад. Не поймите неправильно, я люблю историю, но чаще всего она старый голодный людоед с мясорубкой.

— Отец узнал о любви сына… — додумала Настя и тоже отвернулась.

— Узнал. Снаунишничали и закидали девочку кляузами. Дескать, попорченная и женихается с двумя любовниками. Папашка-то ее, пьянчуга подзаборный, что хошь за бутыль скажет, и черти у него в воздухе нарисуются, и на гармошке сыграют. Ему дочь продать, тьфу… Так и свели девку со свету, пока ее любовник в отцовских сделках зашивался. Он возвратился, и на парусах любви к ее окошку, стук-стук, а его — как обухом по голове — проводили к Богу, говорят, ступай к самой свежей могиле и волком вой от скорби. Он чуть концы не отдал да так захворал, что не ел, не пил, единственно глазами ворочал. Денёк-два — окреп, добрел на ватных ногах до ведьмовского логова и попросил колдунью воскресить ненаглядную.

Я подумал, что ослышался.

— Воскресить?

— По преданию любовницу воскресили, и она поселилась в лесу и скулила, как раненый волчонок, отваживая грибников и охотников. А поскольку схоронили ее в черном платье — так и нарекли Черным привидением.

— Вы думаете, Зеленая Поляна вымерла из-за террора Черного привидения?

— А не знает никто. То ли большевики народ выкосили, то ли умные съехали и бросили голь перекатную от бесхлебицы загибаться, то ли скот людей перетоптал. Грешили на коровье бешенство, доктора приезжали, в масках да с какими-то трубками, щупали коров, в глаза фонариками заглядывали, за вымя теребили и гоняли животинок взад-вперед. В хлев загонят, развернут свои справочники и ждут, а покамест читают и перешептываются, затем накинут петлю на буренку и тащат из сарая, она и топает, как грешник на исповедь. Всех телушек вымотали, замаяли и убрались восвояси. Говорят, цветут и пахнут скотинки, нечего докторов дурачить.

— Тогда почему коровы лягались и бились копытами?

— Животные завсегда нечисть заприметят и на страх ответят. Псы лают, с цепи срываются и норовят загрызть, у кошек — шерсть дыбом и когти наготове, даже пташки упархивают и в гнездах тихарятся.

— Скажите, пожалуйста, вы впредь встречались с девочкой из шкафа? — осведомилась Настя.

— После того — я от ведьминской норы, как от огня удирала и — тьфу-тьфу — сорок лет без докук. Слава Богу, обошло лихо нас с Витюшей. А вот Наташу Рюмину, Машу Козынкину…

— Они тоже застали девочку из хижины врасплох? — перебила Настя.

— Они хотели привести ее в деревню и познакомить с детворой, подманивали сладостями и игрушками, как цирковую лошадку и называли «Маугли». Другие звали кто Растрепкой, кто Дикушей, кто Черным Привидением. Голь на выдумку хитра! А я знаю, никакое она не привидение. Ну, чумазая, замызганная, колтуны — как на собаке репейник, обычная бродяжка. Тут у нас в старую пору была сельская школа, ее под замок взяли лет тридцать назад. Такой пожарище был! Говорят, свихнувшаяся бомжиха ночью подожгла, так вот мы думаем, что та беспризорница и есть Дикуша. Мстила за что-то, пес ее разберет за что. За детство неудавшееся, наверное. А может, еще за что…

— Вы не боитесь, что она подожжет снова? Сарай ваш или дом? Или курицу украдет и поджарит. Ей же надо чем-то питаться, как-то выживать…

Женщина удивленно воззрилась на гостей и сказала:

— Так поди обжилась Дикуша в городе, сколько можно по лесам волындаться?

— А если не в городе?

— Померла уж тогда с голодухи. Чего скрытничать, мы — те же животные с прикрытым штанами задом и гонором.

Гостеприимная хозяйка умудренно скрестила руки, как старушка у подъезда, решившая, что раз бурная молодость за горами ушедших лет — можно позабыть о ней и поучить жизни подрастающее поколение. А я подал Насте недвусмысленный знак, кодовое сообщение — двойное подмигивание — надеюсь, она не приняла его за нервный тик? Пора подвязывать лапти. Тем более, что в ящике опять заскрежетали полосами наши искореженные физиономии.

— Нам пора, — громко сообщила Настя и поднялась. — Спасибо за вкусный обед, за новости, я передам профессору Кашину, чтобы он развязал исследования.

— Верно, — засуетилась женщина. — Секунду, запишу фамилию. Вот! И скажите, коль надумает переночевать в наших краях — пускай ко мне обращается. Адрес у нас простой: Придорожная, 2, вот — на бумажке — и пусть ни в жисть в этот поганый лагерь не суется, в кодло пропащее.

Я оглянулся на пороге, не скрывая живого интереса к справедливой ремарке.

— Почему? Говорят, условия, как в пятизвездочном отеле. Отдельная спальня, свежие простыни, кормят до отвала.

— Да разве ж это хороший лагерь, из которого дети бегут? — бесхитростно спросила сельчанка. Я улыбнулся напоследок, вышел на сыроватое крыльцо и впервые подумал о том, что за сейчас гадко, томительно, непростительно стыдно.

«Чертов гигантский клок неразберих. Может, Олеся действительно спасовала и сбежала, как мы? А?»

Глава 21

Настя

«Что сказать? Кости давно перемыты, сухие завтраки — съедены, я — расстроена. Жанна, конечно, не сахар, но как она год терпела Лешу? Не представляю! Чай слишком сладкий, ветер слишком шумный, дом слишком холодный, кровать слишком старая, деревня слишком пустая, соседи слишком далеко, автолавка слишком маленькая и воняет клопами. Ну, извини, на Манхэттен пока не накопила, Леша! Дареному коню в зубы не смотрят! Конечно, бабушкина дача не карамельный домик. Да и денег мало. Почти десятку растрынькали. Ужас! А всего-то третий день!

Я тут провела ревизию. Столько советской мелочевки… А в сарае мы нашли пионерский галстук, отряд папиных солдатиков, голубенький грузовичок — молоковоз с котом Леопольдом, коллекцию жигуленков, значки с Лениным. Леша сказал, это можно продать, но я не хочу транжирить память. Хотя, пухнуть с голодовки тоже не хочу… Ладно, выкрутимся.

Кстати, сегодня Леша не скандалил и не вел себя, как двухметровый младенец. Даже помог с уборкой. Мы откопали старое-престарое зеркало. Оказывается, оно стояло за вешалкой с плащами и дождевиками все годы! Не понимаю, почему бабушка никогда его не вешала?! Зеркало величиной в половину меня, в толстенной бронзовой раме, сплетенной, как косичка. Мы осматривали раму и увидели, что она немного отстает от стекла. Поднажали, и под ободком нашли нацарапанный символ: стрелочки, отходящие от одного кружочка. Как солнце с двумя лучами или символ Марса с двумя ответвлениями или просто перевернутая мордашка с рожками, не знаю. Три часа думали, пока Леша не заныл, что так он будет выглядеть денька через четыре, когда протянет ноги.

Боже, как меня достали макароны…

Ну, сейчас не об этом. Мы кое-что заметили…Сложно поверить, наверное, померещилось…Словно за зеркалом разбили градусник и ртуть случайно рассыпалась в форме фигурки человечка. Фигурка ковыляла — буквально долю мгновения. А потом испарилась. Я спросила у Леши, видел ли он то, что видела я. Леша опять заныл, что глюки от недоедания.

В итоге, мы разругались. И я в отчаянии. Ладно, побегу, вот на веранду заходит Леша — не хватало занудств. До завтра.»

— А-а-а, ты здеееесь, — пропел Леша с интонацией мученика, терпевшего истязания и вдруг ненароком узревшего палача на свободе. — Ну-с, что на ужин? Скандалы, интриги, расследования? Короче, прежнее меню?

— Рацион состоит из бублика, — сказала я рассерженно. — Точнее, дырки от бублика, на которую мы пялились три часа зазря.

— Ха-ха. Дохлый номер. Шуточками не накушаешься, а вот картошечки с курочкой я бы сейчас отведал.

— Съешь «полезную» электробритву и запей одеколоном. У меня дела важнее.

— Ого, как мы заговорили… — Леша присел на уголок стола. — Ну, и что? Думаешь, если пялиться на зеркало до бесконечности, из него выпрыгнут пряники и ватрушки?

— Одевайся, сходим к тете Алле, спросим про зеркало.

— Два вопроса: кто такая тетя Алла и откуда она может знать про зеркало?

Леша замуровался в видавшую виды фуфайку и забинтовал шею пуховым платком. Я проверила, закрыты ли окна, затворила ставни, захлопнула дачу на хлипкий замок — кнопку и завернула за амбар, в котором при бабушке хранились поленья. Леша семенил сзади.

— Тетя Алла — хорошая приятельница бабушки. Они часто сплетничали на кухне. Еще тетя Алла помешана на антикварных драгоценностях. В общем, если она в курсе — то выдаст подноготную на блюдечке с голубой каемочкой и еще приплатит, чтобы ты дослушал очередные утки из желтой прессы. Скучно ей здесь.

— Прости за бестактный вопрос, вдруг тетя Алла…того?

— Ну, это вряд ли. Ей что-то около пятидесяти.

— Не страшно тете Алле одной-одинешенькой дни коротать? До больницы — как прижмет — ползком лес прочесывать, от автолавки ежедневно продуктов не натаскаешь, воду в трубах перекрывают…

— У нее скважины пробурены, — пояснила я. — К тете Алле раз в неделю приезжали дети, привозили деликатесов на семь дней, книжек, журналов, дисков…В детстве мы вроде как дружили семьями и я приходила к младшему сыну соседки смотреть Король Лев на дивиди…Господи, как давно это было. Гена, наверное, поступил в университет уже. Он хотел стать космонавтом, представляешь? Интересно, в каком вузе готовят космонавтов?