Татьяна Котова – Лагерь (страница 44)

— Достаточно того, что бедняжке достался кнут, а не пряник. Тетя Алла, мы наврали с три короба про кольцо. На деле, бабушка закамуфлировала винтажное зеркало, заставив его гардеробом, а мы разгребали горы хламья… Понимаете? Вам известно об этом раритете?

Преждевременно состарившаяся соседка сузила седые ресницы, что, вероятно, означало «да», и подтолкнуло к Лешу к вдохновенным выпытываниям:

— Это Зеркало? Оно сделало вас инвалидом?

Тетя Алла бессловно, угнетенно склоняла ресницы, и я чувствовала распаляющуюся животную злость, примыкающую к безбрежной человеческой жалости и малодушно утешала некогда первую красавицу на деревне, гладя по хилому запястью, опутанному бледными венами, как башня плющом. Я удивлялась, откуда Леша черпает мужество раскапывать истину и невежество истязать страдалицу, а он вычерчивал в воздухе кружок с торчащими из него палками и допытливо искал объяснений. Что? Что это?

— Занимаемся ерундистикой, — установил Леша, умаявшись. Он взял записную книжку и ручку с ближайшей полки, нарисовал кружок, приделал к рисунку ножки и сказал: — Клянусь, в последний раз. Что обозначает эта картинка? Ну? — и потряс тетю Аллу, как бутылку с простоквашей.

— Прекрати, немедленно, — рассвирепела я. — Гена был прав, тете Алле необходимы покой и сочувствие. И вообще, нравится тебе это или нет, я собираюсь занять у Гены в долг, чтобы не разбазаривать бабушкино наследство. По-хорошему, нам бы замаскироваться и вторгнуться в лагерь, а то скатимся в бомжи.

Я отобрала у Леши книжечку, положила на каркас телевизора и настояла:

— Подожди, спущусь за деньгами на кухню.

— Чего это ты тут раскомандовалась? Не буду пресмыкаться перед богатеньким Буратино, чем потом долг возвращать? Голову на отсечение даю — он затребует взамен кольцо.

— Ну, так откупимся обещанием, а потом что-нибудь придумаем, — сказала я и повысила голос: — Разберутся они, наконец, кто кому изменил? Тошнит от бразильских соплей.

— Это новости, — ответил Леша невпопад. — Опять кого-то вздрючили. Ну, хорошо, что от нас временно отцепились.

Я пристыдила Лешу возмущенным пыхтением и прибавила звук. Голубой экран вещал голосом простуженного диктора:

— Вести часа на канале «Огонек». Следственным Комитетом Российской Федерации временно отстранена от занимаемой должности Свиридова Анна Васильевна, являвшаяся директором подмосковной элитной школы и проходящая повторную проверку по делу гибели воспитанницы первого отряда. Напомним, 17го августа одиннадцатиклассница покинула жилой корпус в сопровождении неизвестной, чья личность до сих пор не установлена, и не вернулась. Труп обнаружили местные грибники. Официально выдвинутая версия «Самоубийство» вызвала протест родителей погибшей. Однако также отмечается, что девушка имела суицидальные наклонности и проходила лечение под наблюдением специалистов. Убедительно просим связаться с отделением полиции в случае, если вы владеете какой-либо информацией об этом деле или узнали фоторобот. На этом все о новостях прошедшего часа, и далее о погоде.

Глава 22

Настя

«День 5. На личном фронте солнечно и без осадков. У нас мини лето. Пользуясь погожим деньком, мы с Геной рванули до автолавки наперегонки и Гена плелся в хвосте. Как так? Ты же бравый космонавт! И Гена признался, что из-за болезни тети Аллы он оставил мечту бороздить космос и поступил на лечебный факультет, чтобы выучиться на психиатра и помогать несчастным. Гена признался, что Леша зацепил за больную жилку, и я чуть не сгорела от позора. Все равно восхищаюсь им. Лечить людей — не профессия, а призвание героя. Только о зеркале знать ему необязательно.

На этом фронте облачно и без прояснений. Леша косится в отражение по пять часов кряду и отходит, когда сосуды лопаются от напряжения. Потом он листает томик Куприна, тоскует и ведет диалог с Олесей из повести. Кажется, я не справляюсь с ролью друга. А вот и Леша. Кладет матрац перед зеркалом, скручивается в позу йога и заступает на дневную вахту. Пойду натаскаю хвороста и приготовлю ужин, пока Леша практикует тихий час. До завтра»

Выведя финальный аккорд, я незаметно выдвинула тайную нишу в обеденном столе и тихонечко избавилась от следов личного мнения. В этом доме лучше обойтись без него, иначе дитятко, обросшее щетиной и ватником, хватит припадок. Я задвинула полку, расправила скатерть и специально грохнула сахарницей о стол, чтобы Леша не пекся излишними соображениями насчет моей нездравой привязанности крутиться у стола. Ритуал завершился не совсем удачно: Леша вынырнул из транса и раздосадованно заметил:

— Опять твой Дон Жуан шляется под окнами.

— Это я, сахарницу задела, прости.

— Да нет же! — начал препираться Леша. — Выгляни наружу, вон, Казанова недоделанный, хвостом виляет.

Я подсобрала занавеску, прилаженную к окошку подвязкой и увидела в треугольнике стекла плутоватое лицо Гены. Юноша заискивающе улыбнулся, прося впустить в дом. Я отодвинула щеколду и посторонилась, приглашая друга на веранду, погрязающую в мутном солнечном свете, исказившемся сквозь сероватый ситец занавесок. Гена зябко улыбнулся. Он поставил на табуретку небольшой тортик со взбитыми сливками — тысячу лет не пробовала! Следом материализовались немного подвявшие розочки с толстыми, шипованными стеблями. Пару лепестков отвисали и закручивались, но — Господи! Как прекрасны были эти цветы! Школьные веточки, выдернутые из цветочного ансамбля, впопыхах подаренные перед торжественным поздравлением учителей на восьмое марта, бордовые гвоздички от ангельски милого мальчишки, которого обижали вплоть до восьмого класса, пока он не отрезал парадные кудряшки и не заковался в берцы и косуху…Он рекомендовал добавить в вазу раствор марганцовки, чтобы гвоздики простояли дольше, и они не вяли аж до дня революции, а ведь это — неохватный промежуток для тростиночек с волнистыми уборами. Я помню, цветы нежились в вазе целых две недели. Две недели со дня моего рождения. И вот сегодня, сейчас Гена обхватил шипованную охапку, подхваченную розовой лентой и сказал:

— С праздником, Настя. Я не просто рад, я на седьмом небе от счастья от того, что одиннадцать лет, наконец, позади, и мы можем сутками гонять Короля Льва на плеере и танцевать под Элтона Джона. И вот в твой День Рождения позволь мне подарить наилучший из подарков, подарок без срока годности — общие моменты, скрепляющие нас, где бы мы ни были. Это тебе.

И Гена презентовал запечатанный конверт. Конверт был настолько плотным, что его края топорщились и чуть ли не рвались, удерживая содержимое.

— Откроешь? — спросил Гена. Я покачала головой и ответила робко:

— Не могу. Боюсь, придется дождаться подходящего случая и вскрыть подарок, иначе я не достаточно проникнусь воспоминаниями.

— Мы подождем. Это ведь не займет еще одиннадцать лет?

— Что ты…

Позабыв про постороннего на веранде, мы увлеклись беседой и настолько разоткровенничались, что Леша гаденько прогнусавил:

— Какие страсти развели, голубки. Мыслите, как дошколята. Мультики, прятки, песочницы. Еще куличиков налепите. Тоже мне! Неужели вы думаете, что мы прирастем задницами к этой берлоге?

— Вы куда-то отчаливаете? — молниеносно скумекал Гена. — Когда?

— Когда завянет метелка, которую ты притащил, а это свершится очень скоро, обещаю. И когда она завянет, а ты заявишься к нам подлизываться и прикидываться Тони Старком, я возьму этот веник и прогоню тебя взашей. Спроси, почему. Пожалуйста, спроси.

— Почему? — ошарашенно пробормотал Гена.

— Ооо, достойный вопрос! Ночью я замерз в пижаме и хотел одолжить пуховик. Собрался выскочить на веранду — вдруг вижу, крадется полуночная крыса в свитере. Наглая — оторопь берет! Она своими крысиными лапами обшарила кухонный стол и разворошила то, что ей не принадлежит. Потом крыса вообще страх потеряла и превратилась в такое, что язык назвать не повернется. Она сцапала Настину тетрадку и запустила в нее свои тупые глазки, а утром шуршала снова, подкидывая в ящик.

Гена соболезнующе зацокал языком.

— Явные неполадки в организме… Сны, принимаемые за чистую монету, говорят о помрачнении сознания, что свидетельствует о психических нарушениях.

— Чего?! — пустился в бой Леша. — Сам ты психический! Мозги в невесомости сплющило, что ли? Не вздумай отвертеться, ночью ты трусил зажечь лампу и поднес зажигалку к дневнику, а потом подпалил его, осел безрукий.

— Это правда? — просипела я. Гена красноречиво закатил глаза и парировал:

— Козел отпущения, приятно познакомиться! Настя, состояние твоего друга нельзя приравнивать к вменяемым. Он не умеет дискутировать. Он сразу бросается угрозами и оскорблениями в мой адрес вместо того, чтобы предъявить старые добрые доказательства. Покажи мне снимки, на которых я размахиваю зажигалкой в вашем доме, и я капитулирую.

— Ха! — выпалил Леша торжественно. — Вперед, Настя. Ты обалдеешь, как он примарафетил твою бумажную жилетку.

Я отдернула пленку с фруктами, гордо зовущуюся скатертью и перелистала дневничок, куда недавно изливала мемуары, убежденная в простодушной влюбленности Гены. Действительно. Заднюю часть обертки съедали пегие зубчатые края, крошащиеся при дуновении и мажущие сажей. Гена «примарафетил» дневничок и другим способом. Скрывая содеянное, он, видимо, попытался избавиться от обугленных зубцов и оторвать кончик обложки, но запаниковал и отцапал с другого бока. Теперь мои мемуары выглядели так, словно их покусала прожорливая, изморенная голодовкой моль.