Татьяна Котова – Лагерь (страница 41)

Нам повезло: жительница деревни принесла из погреба малосольные огурчики и квашеную капусту и потчевала нас, как родных детей. Настю развезло, и она прикорнула на кушетке. Я машинально перебирал пожитки. Куда направиться после? Москва — муравейник, кишащий неприветливыми незнакомцами, Екатеринбург — сплошное минное поле, я — вражеское лицо номер один.

Я перетряхивал скарб и выкладывал избытки, утяжеляющие ношу. Армию парфюмерии, географию с геометрией, повесть Куприна «Олеся»… Нет. Эту не выброшу. Приберегу на темные будни. Я разъединил склеенные чужими усердиями странички. И выпрямил уголки, достопримечательность любой уважающей себя книжки. Было в ней много частых строк, и строки брели перед уставшими глазами, как караваны. И эта…

«В ее обращении со мной не осталось и следа прежней доверчивой и наивной ласки, прежнего оживления, в котором так мило смешивалось кокетство красивой девушки с резвой ребяческой шаловливостью. В нашем разговоре появилась какая-то непреодолимая неловкая принужденность… С поспешной боязливостью Олеся избегала живых тем, дававших раньше такой безбрежный простор нашему любопытству». Караваны пустынь жадно брели к водопою. Я поглощал абзацы, как изголодавшийся странник, которому благодарствовали кусок хлеба и пригоршню воды. Купринская Олеся растревожила, насторожила и растрогала. Я словно слушал книгу о своей Олесе. Поддакивал, кивал, восклицал от мистических совпадений и утверждался в колдовском затейничестве судьбы.

Меньше, чем за час, прикипел к слогу Куприна и его переживаниям и поклялся вызубрить историю, так ранила и задела за живое она. К тому времени поднялась Настя.

— Как самочувствие? — спросил я.

— Спину ломит, — сказала Настя и выложила свой кошелек на столик. — Здесь десять тысяч крупными и пятьсот мелочью.

На передвижение в пределах Московской области хватает, а на длительные перелеты уповать нечего. Мама заблокирует мою кредитку. Сегодня-завтра, неважно, всё равно до банкомата — три года езды на оленях, но это почему-то ободрило. Далеко не уехать, значит в дилемме о квартировании мало-мальски просветлилось.

За планами мы с Настей провозились до ужина. Хозяйка зажгла лампу на веранде и принялась кашеварить. На заднем плане роптал допотопный телевизор, накрытый салфеткой с бахромой.

— Нельзя злоупотреблять ее добротой, это нечестно, — прошептала Настя.

— Сама позвала, не напрашивалась. Заплатим за продукты, если что. Нам бы пересидеть облаву и, кустами, на автобус. Сутки, двое…Потерпи и порадуйся везению.

— Везению? А это что, по-твоему?

Я развернулся и увидел в телевизоре серо-бурые слепки, скособоченные, дребезжащие перебоями, отвратительно распознаваемые. Слепки наших лиц. Нас искали, как беглых зэков и крутили рекламу на каком-то замшелом канале. Крестьянка прибавила звук и близоруко сощурилась, разглядывая дезертиров, потом перевела взгляд на нас с Настей и, как ни в чем не бывало, сказала:

— Мы-то не познакомились вовсе. Как вас кличут?

— Маша и Саша, — сказал я.

— Миша и Даша, — выпалила Настя на одном дыхании.

— Как-как? — бдительно переспросила хозяйка. Мы с Настей переглянулись и отчетливо ответили:

— Маша и Саша.

— Вот как? Из столицы?

— Из Москвы, — подтвердила Настя. — Путешествуем, задание такое. Производственная практика. Нам кафедра… эээ… культуроведения поручила ответственную штуку: изучить быт деревень 21 века, сравнить их уровень развития с деревнями 19 века и сдать курсовую работу.

— Так вы студенты! Историки! — оттаяла женщина.

— Да-да, — неслась на коне лжи Настя. — Историки, самые, что ни на есть правдивые. Профессор… эээм… Кашин, слышали про такого?

— Не-а.

Нам подставили тарелки, наполненные благоухающей манкой с изюмом.

— Не знаете? Странно, Кашин — гений. Он помешан на разных легендах, в особенности на легендах заброшенных деревень. Профессор Кашинопубликовал тучу работ, в которых доподлинно изъяснил, что как только та или иная территория пустеет, ну, скажем, люди массово мигрируют из-за бедности или нехватки работы или погибают из-за катаклизмов, обязательно появляется теория заговора, объясняющая необъяснимое, и если люди уехали потому что, к примеру, стояла одна изба и та сгорела, скажут: специально подожгли, или что в этой тьмутаракани ставили чудовищные опыты и правительству было выгодно выкурить население из секретной зоны.

«Толковый мужик этот Кашин!» — подумал бы я, если бы не был светловолосым мальчиком худощавого телосложения, 17 лет отроду и если бы среди моих особых примет не фигурировал шрамик на лбу. Вот и хозяйка приняла Настины байки за чистую монету.

— А они завсегда так делают, — сказала она келейно и отодвинула посуду, обустраивая тем самым площадку для нашего тайного заседания. — Сама по телевизору смотрела. Вон полвека назад молодежь не туда сунулась со своими исследованиями, всё — девять несчастных случаев. Дело тишком перевязали, шито-крыто, никакого состава преступления. Поди докажи, что не медведи до мяса пожрали и не мороз застудил. Много воды утекло…. Много…

— Что вы за ужасы рассказываете? — пролепетала Настя. Я ответил хмуро:

— Гибель туристической группы Дятлова. О трагедии даже ленивые трубили, а решения все равно не будет.

— Почему?

— Потому что, как заметил на лекции многоуважаемый профессор Кашин (Настя незаметно подмигнула), любую истину можно поставить под сомнение, — произнес я умность, которой давным-давно поделилась Олеся. — Что уж говорить о сомнении?

— Плохо, что я пропустила эту лекцию, — подыграла Настя. — Так вот. Профессор Кашин наказал навести справки под шумок, под предлогом курсовой работы. Убить двух зайцев одним выстрелом. Вдруг по округе расползаются легенды, а он не в курсе. Только тссс…Иначе нам несдобровать.

Крестьянка замялась, покрутила колечко на безымянном пальце и нетвердо сказала:

— Чего греха таить, и на нашей земле-матушке не без несчастий. Я карапузом была, бегала к бабке по соседству, теть Зине, царствие ей Небесное, пятнадцать лет, как преставилась, а меня от ее сказок посегодня до одури продирает. Придурь это, да жутко. Теть Зина рассказывала про ведьминскую поляну. Она минутах в двадцати ходьбы, коль через бурелом тащиться. Час если в обход, да только я и на версту к ведьминову логову не подойду.

— Вы про избу в лесу? — вожделенно спросила Настя.

— Избу-избу. Проклятое болото. Еще при теть Зине мы, пройдохи, шныряли под елку, ждали, пока старшие отвлекутся на коров и кур, а сами — ползком, прыжком, и долой из деревни, лишь пятки сверкают. Задерживались допоздна, насилу не вытащишь. Собирались человек десять-пятнадцать бутузов и забивались в избу, как клопы. Страшилки травили, сядем, значит, на продавленной кровати, а младшенькие сгребутся у ног и зубами щелкают. Особенно полюбилась страшилка про лесное привидение в черных халатах. Были у нас такие, Санечка да Витюша, один нацепит бабкин балахон и притаится в шкафу, а другой ребятишек кошмарами изводит, и вот когда детишки зубы со страху стерли, Витюша кааааак выпрыгнет из шкафа, каааааак вцепится в кого-нибудь. Вот тут мы веселились. Старшенькие до слез ухахатывались и животики надрывали, ох молодость — праздность. А младшенькие белугой ревели, пока за ними Витюша в балахоне гонялся. Так и жили…

— Это жестоко, — вменила Настя строго. — Представьте себя на их месте!

— Ох, милая…Не лети вперед паровоза. Однажды мы игрались у ведьминской берлоги, вдруг — глядим, за бревнами черный овал плавает. Ростом с ребенка-переростка, сверху — шляпа нахлобучена, а ниже какие-то ошметки намотаны. Я, знамо дело, перетрухала. Говорю, сходи, Витя, проверь, а он смеется, мол, чего я там не видел. Малыши назло в лохмотья обрядились и нас подстерегают. Тут я навзрыд, Витюша поцокал да пошел разведку, а мы с Санечкой за ним увязались. Заходим в дом, отворяем шкаф, а там — девка. В рванине, босая и очень нахальная. Ну чисто домовенок Кузя. Убирайтесь, велит, не то убью вас. Батюшки! Уж мы бежали быстрей олимпийцев.

— Простите, — перебила Настя. — Вы испугались обыкновенного ребенка?

— Каюсь, сдрейфили. Да и не ребенок вовсе. Деваха такая…От горшка два вершка, щуплая, а как рот разинула… Убирайтесь!!! И шипит змеей. Убью! Искромсаю! Конечно, сердечко ёкнуло. В нашей-то полосе десятерых сжили, как здесь не испугаешься.

— В легенде сказано, что умерла сотня, — придирчиво сказал я. — Огромная разбежка!

— Сотня, а то и болей…Теть Зина считала до пятидесяти и сбивалась. Из наших Машу Козынкину уволокли, Игоря Пастухова, Лену Кротову, Шурика Ермакова, Наташу Рюмину… А через косогор, в лесной поляне, смерти мухами кружились. Что ни месяц — выйдет баба корову доить — поножуют или корова насмерть копытом забьет, или забодает. Мужиков особо не трогали, да и те во двор без вил не высовывались. Детишек по лавкам заперли и сами уму-разуму учили, жизнь вроде потекла своим чередом, учились, огороды пахали, на ярмарку ездили всегда вместе… — Селянка подперла кулаком подбородок и с грустью освежила в памяти страшные события: — Теть Зина просила язык на веревочке держать, но раз для науки…Слушайте! Жила — была в Лесной Поляне девица. Было это так давно, что ни меня, ни вас, Саша и Маша, ни ваших прабабок и прадедов загодя не планировалось. Жила она в середине девятнадцатого века и славилась кротостью, красотой и услужливостью. Кроме нее в семье подрастали мальчики и девочки, спокойные, благородные и отзывчивые, как сестра. В ненастный день мать семейства сгорела от тифа, и вдовец — нищий крестьянин — похоронил бедняжку по всем обычаям и правилам, погоревал да разграбил сундук с приданым, чтоб свезти на рынок и сбагрить втридорога. На его товар, на дырявое тряпье никто не польстился и тогда он беспробудно запил и скатился ниже свиней в канаве. Пьяница променял дочерей, сыновей и двор на самогонку и утек к таким же забулдыгам и пропойцам. Сыновья вытягивали-вытягивали папашку из бутылки да без толку. Он утопился в самогонке и раздербанил хозяйство. Тут-то сыновья плюнули и прогнали выпивоху, поделом ему, а сами принялись расхлебывать за горе-папашей. А наша барышня распоясалась без мужской руки и спуталась с соседом, пасынком местного перекупщика. Ну, вы, как историки, знаете о нечестных деньгах скупщиков и ростовщиков. Тем абы батраков седлать да золотыми ложками суп хлебать. Пасынок этого перекупщика выдался знатным красавцем, но падким на женщин, и влюбился в красавицу. Встречались они исподтишка, чтобы никто, не дай Бог, не засек. Своенравный век был, и хотя заневеститься и снять с шеи сынка было счастьем — перекупщик строго-настрого наказал пасынку не гулять по свиданиям, потому что приглядел для него здоровую и богатую, наверное, дочурку приятеля-торгаша. Этого теть Зина не назвала. О чем я?