Татьяна Котова – Лагерь (страница 40)

Я шел по улице, и шорох подошв терялся в истерике машины у соседнего подъезда. Она разрывалась в истошных взвизгах по любому поводу, будь то пробегающая дворняжка или дуновение ветра. Владельцы катались на машине раз в год, а она ныла, зарастая пылью и шуточными надписями «Помой меня». Я не выдержал и пнул ее под капот, потом пнул еще раз и еще раз, чтобы успокоиться, и она неожиданно заткнулась. Все звуки вокруг исчезли, кроме собственного голоса в голове: «Это ты виноват».

Когда занялся розоватый рассвет, я позвонил в дверь Жанны. Она открыла, будто ждала в коридоре, и без лишних слов провела на кухню.

— Куда собираться, когда выезжаем? — спросил я без разглагольствований и предисловий.

— Прочти, — коротко попросила Жанна и сунула в руки распечатку экрана. Жирные буквы въедливо вклинивались в мозг:

«Элитный лагерь… лесные пейзажи…лучшие педагоги… рады приветствовать вас…»

— Что это?

— Путевка в новую жизнь. Вылет двадцатого июня, уговоришь своих?

— А Олеся? — вырвалось спонтанно. Жанна ревностно скомкала бумажку и запустила в урну.

— Олесю не отпустят.

— Отпустят, — воскликнул я с запалом. — Завтра же позвоню дяде Вите, кто как не он убеждает мою маму в том, что я еще не совсем пропащий.

Жанна посмотрела на меня круглыми глазами и отвернулась, сделав вид, что загружает посудомойку. Пауза жадно пожирала время, и у обоих глаза слипались от недосыпа, поэтому я заговорил первым:

— Да и веселее втроем…

— С Олесей? Веселее? — фыркнула Жанна.

— Дай неделю, и я разгребу эту гору, может мама отойдет и утихомирится.

— Утихомирится. Ну-ну. Давай, разгребайся, — пожала плечами она и, стараясь удержать эмоции под контролем, небрежно обронила: — Учти, я редко попадаю пальцем в небо.

Она оказалась права.

Мама встречала меня в коридоре с черпаком или лопаткой, неподвижно стояла и безмолвно уходила, а я чувствовал себя питомцем, нагадившим мимо лотка. Спустя три дня после разговора с Жанной вместо тяжелого взгляда на меня обрушился злосчастный черпак. Папа вышел в прихожую и сказал, что поедет на кладбище, а потом спросил, поеду ли я с ним.

— Нет, не поеду.

Мама чуть не ослепла от ярости. Она наскочила на меня, как охотничий пес на добычу, стремясь разорвать ногтями лицо. Мы сцепились у двери, я заслонялся от мамы локтями и отворачивался в страхе лишиться глаз, а она наскакивала на меня, драла одежду, и сквозь слёзы выдушивала:

— Ненавижу, ненавижу! Лучше бы ты умер!

Так я оказался здесь. Папа не выразил возражений по поводу отъезда, и мама, не глядя, подписала документы.

— Слава Богу, отделаешься от этой своей, — недовольно скривившись, сказала она в машине по пути в аэропорт. — Как ее там…

Я не стал спорить. Мы с Жанной встречались полгода, но мама возненавидела ее так, словно та ей испоганила жизнь еще до появления на свет, хотя Жанна всегда улыбалась моей маме в 32 зуба. В аэропорту мы чуть не столкнулись с Жанкиным отцом. Пришлось в срочном порядке отвлекать родителей…

В Москве сели на автобус и путешествовали на задних сиденьях. Я, Олеся и Жанна. На некоторых остановках водитель подбирал мальчиков и девочек, подвозил стоя и высаживал у бетонных сооружений, изуродованных граффити какими-то мародерами. Иногда они закрашивали баллончиками название остановочного пункта, и дети выходили наобум, а иногда изгалялись над топонимами, разбавляя особо избитые лишними буквами. Завьялово исправили на Завонялово… В общем, Жанна хохотала над оригинальностью, а Олеся делалась трагичнее. В пресловутом Завьялово попутку поймал юноша моего возраста. Он рассказал, как едет с рыбалки и как хлопнул по сто грамм раз семь-восемь, потерял сумку со снастями, подаренными батей на день Рождения, и как его отлупцуют дома. Олеся ни разу не улыбнулась, и пьянчужка-рыболов задался целью рассмешить ее, а поскольку был он подшофе и травил непристойные анекдоты, Олеся вовсе насупилась сычом. Я поддакивал горе-удильщику из вежливости. В Бурьяново он откланялся и смотал удочки. Жанна задремала, прислонившись к стеклу, автобус мерно потряхивало, мимо проносились стройные березки, раскидистые клены, сквозь путаницу пятипалых листьев выглядывали домишки, трактора, поля… Заборы, мельницы, столбы, соединенные проводами…Поразительно, но лепнина из труда, беззаботности и отчужденности уносила от домашних проблем. От припадков матери, мятно-аптечного запаха корвалола, от тонометра и прочего, и прочего. Я чувствовал себя скотиной, и стыдился от того, как это здорово.

Олеся, напротив, хандрила, замыкалась и куталась в личные трагедии.

— Скоро начнем новую жизнь, — пообещал ей в автобусе, как однажды пообещала мне Жанна. Олеся приподняла мокрые ресницы и сказала:

— Надеюсь, Бог покарает разбойника на Страшном Суде, потому что наше правосудие…Почему никто не звонит? Мы с тобой весь город обклеили ориентировками. Почему люди такие равнодушные, пока их не коснется?

Я тупо смотрел на Жанну, уснувшую мертвецким сном и казнил себя за то, что она: ветреная особа, не удосужившаяся записаться в спасательный отряд, не сопровождавшая меня на опознание, не предоставившая ночлег, когда я слонялся под проливным дождем и промокал до резинки в трусах, не разделившая похороны Маши и расклейку фотороботов, она — моя девушка. Олеся прошерстила лесополосу с группой волонтеров и облазила каждое деревце, каждый кустик, каждую травинку, извела ноги до мозолей, топчась по пашням, лугам, болотам, по булыжнику, гравию, асфальтированному крошеву, передержала сотни поручней в автобусах, трамваях, метрополитене, намотала километры на десятках эскалаторов, вверх и вниз, от Космонавтов до Уктусских[3], и сбила каблуки на мраморных, каменных, металлических лестницах и подножках. Мы ехали домой на метро, и я очищал ее ладони от пленки суперклея и катышек приставшей бумаги. Мы не боялись буранов, метелей, шквалов, приМКАДных районов, рассеченых плафонов с треснувшими лампочками, бомжей с гниющими гангренами… Одни в вагоне, одни у оранжевых глаз светофоров, одни в подлунном мире…

Перед отъездом в лагерь я позвонил Олесе и попросил оказать небольшую услугу. По правде, по привычке набирал Жанне, но Жанна сослалась на курсы испанского и положила трубку.

— Не отвлекаю? — спросил у Олеси. На фоне раздалось пиликанье домофона, Олеся спешила в церковь, а я примчался, покусился на ее свободу и после пригласил в кафе. Она доброжелательно, но вразумительно отказала. Не знаю, что за бес руководил моими инстинктами. Наверное, у любого случался душевный срыв, срыв безрассудства, возбуждения, аффекта и иначе, как помешательством не истолковать… Я сгреб подругу моей девушки в охапку и поцеловал ее в губы.

Не терзаюсь угрызениями, не каюсь, не сожалею.

Глава 20

Леша

Мы набрели на укромную и уютную деревушку, коротавшую свой век за еловыми хребтами и разбили привал у забора. Вообще-то забор подменили сеткой с пробоиной, оверлоченной какими-то некрасивыми кустами. Кусты облезли, полысели, захирели. На куцых ветках топорщилось нечто несуразное: дырявые, обгрызенные листья и пластиковый пакет, раздувающийся на ветру, как маленький парашют. Пакет выкручивался, разлетался, терся об уродливый куст и производил впечатление «шестерки», засланной шуметь при набеге интервентов.

А мы с Настей не хотели выделываться и мнить себя борцами за мир во всем мире. Мы просто устали. Устали играть в шпионов, ловить неуловимых мстителей, вникать в перипетии сторонних судеб и наших земных миссий, спорить о Боге, Дьяволе и о том, кто прав, а кто виноват. Пока мы галопировали по кочкам, перепрыгивали через поваленные туши деревьев и карабкались под расклешенными щетинистыми сарафанами, темы о вечном, несозерцаемом и философском надоели хуже горькой редьки. Настя подмерзла, и на лице ее засохли слезы, вот такой побочный эффект женской чувствительности. А я всего-навсего пересказал отрывок из повести, написанной нами с Олесей. Из неудачной, провальной, моей любимой повести. И жутко устал, отлистав время назад.

К счастью, из оплота цивилизации вышла женщина в косынке и мужской рубашке со стеганым жилетом поверх. Она была местной.

Мы наконец-то могли уточнить расположение остановки, расписание транспорта до Москвы и время, в конце концов. Ни у меня, ни у Насти в загашнике не доставало телефона, а часы я забыл на тумбочке Келлера, ненароком обменяв отцовский подарок на фотографию.

— Подскажите, пожалуйста, который час? — спросил я. Женщина рассмеялась и вместо вразумительного ответа сказала:

— Счастливые часов не наблюдают. Занесло же в медвежий угол! Туристы, что ль?

— Вроде того, — сказал я. — Далеко до шоссе?

— Так километров пять. И до шоссе, и до ларька молочного, и до таксофона.

— Господи, как вы выживаете?

Женщина опять засмеялась.

— Так свое всё, родное, огороды плоды дают. У нас морковка, капуста, лучок, картошечка. Рассыпчатая и вкусная…За ушами трещит! Не то, что в магазинах халтуры горькой поналожат. Эх, непросвещенные вы, туристы! Коль голова умная из плеч торчит, с рублем в Сибири проживешь, а коль требуха — нищим в богатстве помрешь. — Сельчанка весело махнула, зазывая в гости. — Пошли, туристы! Вижу-вижу, слюнки текут.

Мы с Настей переглянулись, пожали плечами и через пять минут уплетали картошечку, сдобренную ломтем жирного, тающего масла. С ума сойти, с прошлого обеда во рту ни росинки! Я понабивал чемоданы пустячной ерундой. Одеколонами, дезодорантами, электробритвой… Идиот. Куда воткнуть штепсель от бритвы? В сосну? Короче говоря, промашка на промашке. Наверное, я был не до конца честен. Зачастую сбегая от трудностей мы нарываемся на катастрофу и то, из-за чего задумывался побег кажется благодатью. В лагере было не так плохо. Нас кормили, поили, развлекали. А что сейчас? Сейчас я жую промасленную картошку и, видя, как пустеет тарелка, стараюсь есть медленнее.