Татьяна Котова – Лагерь (страница 39)

«Лексѣй. Свѣтлый волос. Высокій…» Написано кривеньким, но бойким почерком: буковки цепляются хвостиками друг за друга и растягиваются по листку в уверенном темпе. Эта бумажка смотрелась современнее выцветшего вороха. Леша сердито сплюнул и без сожаления разорвал историю на ошметки.

— Чертова Смородина, я доберусь до тебя раньше, чем ты думаешь.

— Неплохо бы наведаться в деревню и расспросить о Малине там, — сказала Настя. — С подростками жители будут посговорчивее, чем с полицией.

— Думаешь?

— Ну, если Малина замешана в сверхъестественном…

Леша изобразил карикатурное зевание. Не утруждаясь рассыпаться в комментариях, удалился в сени и, когда Настя заглянула в проход, она увидела, что Леша тащит толстые тюки. Так же молчком парень передал Насте ее портфель и напоследок показал хижине непристойный жест.

— Будь она хоть воплощением сатаны на земле, плевать, — я за Олесю раскрошу в щепки.

Горький вздох через тупую боль. Мысли о переломе выматывали вероломной несвоевременностью. Пообещав не затягивать с травматологом, Настя надела рюкзак на ноющие плечи и, не удостаивая хижину почестями в виде прощаний, побрела на спуск.

— Скажи честно, — спросила она, едва вдалеке запетлял незнакомый пролесок, — Олеся больше, чем просто друг? Ты ее любишь, да?

Часть 2

Глава 19

Леша

Машу уводили в школу раньше, чем я выходил из дома. Она уходила в зеленой куртке и с огромным ранцем, набитым учебниками под завязку, а в руках несла мешок с трико и чешками.

Помню, однажды мы рулили к Байкалу и очень замерзли ночью. Маша беспрерывно чихала, будила маму, действовала ей на нервы, и папа четыре раза останавливался в дороге и выводил Машу подышать свежим воздухом. В машине сестру ждал новый приступ аллергии, и папа с мясом оторвал ароматизированную елочку и раскрыл все окна, чтобы Маше стало легче.

— Закрой окна! — рассердилась мама, продрогнув до костей, и тогда папа первый раз в жизни повысил на нее голос:

— Окна будут открыты до тех пор, пока Маша не перестанет чихать. Если понадобится — до гостиницы.

— Толя, мне холодно, — гнула свою линию мама.

— Перебьешься, — равнодушно выплюнул отец. — Пальто укройся.

Мама, привыкшая к беспрекословному повиновению мужа, так удивилась, что остаток пути провела молча и даже не взяла из багажника пальто. А на следующее утро я проснулся с температурой 38 и каникулы оказались безнадежно испорченными для всех, кроме мамы и Маши. Отец сидел у изголовья, временами вскакивал за градусником, чаем с лимоном, горячим молоком и горчичниками. Он почти не ел и не спал, боясь оставить меня без присмотра на пару минут.

А когда мы вернулись домой, мама не без злорадства сказала:

— Я предупреждала, надо было закрыть окна. — И очень ехидно добавила:

— Предупреждала ведь, Леша?

— Не помню, — соврал я.

— В следующий раз будешь знать, кого слушать, — подвела черту мама и ушла на кухню бренчать тарелками. Я складывал тетрадки в Машин портфель, потом надевал сестре колготы и заплетал волосы в косичку, а во время семейного завтрака мама настойчиво расспрашивала Машу.

— У вас в классе обо всех детках так мама заботится?

— Ага, — кивала сестренка, склонившись над блинами.

— Не ешь столько много, — вдруг всплескивала руками мама. — У тебя гимнастика.

— Ага. — Маша оставляла тарелку и голодным взглядом буравила мои блинчики и бутерброды с колбасой.

— По-моему, ей полезно покушать, — возражал я. — Вон скелет светится.

— Не смей спорить с матерью! — тут же заводилась мама и начиналось: «Я одна всё делаю, воспитываю вас, неблагодарных, поди на всех приготовь, дом убери, цветы полей», а дальше я не слушал. Папа немедленно отрывался от газеты, хватал Машу, ранец и был таков.

Перед Рождеством папа заболел. Город подкосило волной птичьего гриппа, и нашего соседа рано утром вынесла труповозка. Я в затуманенном сознании бегал от больницы к аптеке и до дома, наматывая по десять километров за день на своих двоих, а потом проводил битый час, бубня через ватно-марлевую повязку о прогрессирующих симптомах. Температура поднялась до 40 градусов. Папа метался по кровати в бреду, кричал что-то болезненно несуразное. Я, умирая от усталости, протирал его водкой и когда температура немного спадала, звонил нашему доктору и на автомате выслушивал рекомендации по лечению.

На шестой день папиного нездоровья, я вызвал скорую. Отца увезли днем, а вечером возвратилась мама, злая и накрученная. Она всегда приходила вымотанная и разъяренная, если торговые центры не вывешивали новую коллекцию или на фитнесе теряли ключ от раздевалки, или на бензоколонку выстраивалась длиннющая цепочка автолюбителей.

— Забрал Машу из продленки? — с порога завелась мама, вытирая едкую жижу с сапог.

— Я же сказал, она немаленькая…Я в семь лет вообще в секцию на метро ездил, и что? — Оправдание звучало так, словно я нарочно оставил Машу в школе, чтобы проучить за несамостоятельность.

— Выкормила эгоиста и халтурщика! — рассердилась мама. — Не сын, а кисейная барышня. Спать уложил, ответь?

— Кого?! — растерялся я.

— Машу, кого же еще, — всё злилась мама.

Холодная змея проползла по позвоночнику и сжала горло. От страха у меня перехватило дыхание.

— Если не спит, скажи ей, что звонила учительница по музыке и перенесла занятие, — трещала мама, натирая щеткой замшу так яро, будто хотела добыть огонь.

— Мама, я думал, ты забрала Машу из школы, — проговорил я. Мама замерла в прихожей с раскрытым ртом и щеткой в руке:

— Она что, не дома?

Ломая плечом двери, мы наперегонки ринулись в детскую. Кровать аккуратно застеленная, на полу кукольный домик и Барби с Кеном сидят за игрушечным столиком, в ногах Кена пластмассовая овчарка, охраняющая покой Машиной комнаты.

— Куклы не в кроватях, — пробормотал я, глазея на маму, не успевшую оправиться от шока. — И Тедди нет.

Мишка, сшитый из лоскутов, — любимая игрушка Маши. Сестра таскала мишку всюду: в школу, на гимнастику, и даже во время завтрака Тедди ел с нами, как пятый член семьи.

На Машином столе грустили пару недочерченных прописей, точечная раскраска с ярко-желтым, веселым Спанч Бобом в нераскрашенных ботинках и пририсованной мною вчера ковбойской шляпе. Я пообещал Маше дорисовать Патрика и Сквидварда, когда она приобует Спанча, и ждал, что в комнату вот-вот войдет сестра и возьмет черный карандаш, а она не заходила. День, второй, третий… Неделю. Распахнутая раскраска с неизменно счастливым Спанчем лежала на пыльном столе. Я подходил к столу, доставал карандаши и раскладывал их, создавая видимость Машиного присутствия, утром поднимал кукол с кровати, усаживал их завтракать, и овчарка непременно лежала у ног Кена. В среду вечером, на восьмые сутки Машиного отсутствия, нам позвонили. Сквозь шорох и туман далеких голосов, прорезался резкий, как будто ворона каркала в трубку:

— Девочка лет семи, зеленая куртка, колготы в ромашки, ваша? Морг на Волгоградской, больница номер 40, выезжайте на опознание.

Первый осознаваемый момент, четкий и ясный, прорисовался спустя пару дней шоковой амнезии. Память отвергала любой случай, произошедший после звонка из полиции. Сейф, наполненный ценной информацией, закрылся, и я не мог вспомнить шифр. Да и сейчас не смогу.

Мы с Жанной сидели на лавочке у ее подъезда. Мелкая надоедливая изморось била в лицо, но я не закрывался, не отстранялся, не прятался от ледяного душа, изрезающего кожу. Так и надо. Так тебе и надо, скотина! Это ты. Ты виноват в Машиной смерти. Сердце сжималось в комок. Организм отторгал его, как инородное тело, и я готов был выкорчевать сердце, растоптать и выбросить остервенелой шайке бродяг.

— До скорого, — сказал я, собираясь уходить. Не восвояси, а куда глаза глядят — вдоль умытых озябающих улиц, к остывающим плафонам, ржавеющим воротам парка, туда, куда кинутся на поиски в первую очередь.

— А я? — капризно спросила Жанна, удержав меня на скамейке. — Ты месяц сторонишься и избегаешь, в чем дело?

— Не надо, Жанна, — отвернулся я. — Не трогай, я и так на пределе.

— Мы все на грани, будет лучше уехать из города и начать всё с нуля, и тогда ты перестанешь грызть себя за…

— Тихо. Бестолковщина какая-то.

— Нет. Не бестолковщина, я всего-навсего хочу помочь и увезти от дурного. Это называется «любить кого-то», но тебе, наверное, это в новинку.

— Неправда, — выдавил я горько. Жанна поправила мой шарфик и отряхнула капюшон от капелек.

— Зайдешь на кофе? Мама с папой улетели в столицу, на конференцию.

Возвратился я за полночь и тут же мама встретила в коридоре с красным, опухшим от слез лицом и дикими, абсолютно нечеловеческими глазами. Зеркало отразило изможденную худощавую женщину в старом халате и платке, наброшенном на сальные волосы. Бледные костлявые пальцы сжали черпак. Кап-кап, на ковер упали жирные желтые капли и расползлись в пятне. Мама посмотрела на пятно, на меня, на пятно, склонилась над ковром и протяжно заскулила.

Щелк, хлопнула дверь, залязгали ключи, ухнул лифт, я не стал дожидаться, пока он приедет и бросился на улицу. Промозглая изморось сыпала из затуманенного неба, и я ощутил себя Каем, попавшим в плен к Снежной Королеве. Капля за каплей уносили из дождливого шумного города в убаюкивающую прохладу. Я мечтал, чтобы все вымерли. Тогда я бы заорал во всю глотку и избил руки в кровь о стенку подъезда, или просто побежал бы с ветром, куда глаза глядят, на много километров вперед, или угнал бы машину и врезался в витрину с манекенами в элегантных шляпах. Я хотел посмотреть, как уродливые недолюди развалятся на куски и пластиковые головы смоет на улицу звонкий стеклянный дождь. Не было ничего возможного из того, что могло помочь выплеснуть ярость и удавить загрызающую боль.