Татьяна Котова – Лагерь (страница 35)

— Что там?

— Чудак не так-то прост. Представитель московского филиала нефтяной компании «Октава» …

— Чего-чего? — очнулся Антон. — Как «Октава»?

— Плохие ассоциации, Келлер?

Где же он видел этого нескладного очкарика? Взвинченные вихры и очки хамелеоны… На работе у папы? Вероятно. Юридически отец — владелец Октавы, но по здоровью бразды правления временно переданы заму. Этому, что ли? Разочаровал, отец, разочаровал…Антон пролистал визитницу. В редеющих рядах заполненных кармашков белели прямоугольники, оформленные в классическом стиле. Стандартный, без прикрас, шрифт гласит о том, что визитная карточка — собственность представителя московского филиала открытого акционерного общества «Октава». Андрей Викторович не соврал…Птица высокого полета. В помятом оперении. Представитель головного офиса ОАО «Октава» Давыдов Павел Андреевич.

Антон захлопнул визитницу и сунул ее за пазуху. Черт, черт, черт! Герберт Карлович поручил бразды правления отцу Матвея? Господи, да его папашка — размазня хлеще сыночка! Его сожрут конкуренты-шакалы. Выманят акции. Раздербанят предприятие на кирпичики и погребят в завалах руин!

Бочком Антон протиснулся к бизнесмену. Того обуревали разительные метаморфозы. Он пучил глаза, как рыба, подцепленная крючком и шлепал губами, словно из воздушного аквариума выкачали весь кислород. Затем к лицу приклеилась обездвиженная маска, сменившаяся позже мордочкой тойтерьера, которому хорошенько наподдали под зад.

— Яна? — выдохнул очкарик, того и гляди — грохнется в обморок. Яна сняла капюшон, падающий на лоб. Поправила рыжую косичку. И с сокрушительной безнадежностью, как осужденный, наделенный правом последнего слова, выдала:

— Паша.

Глава 16

Хлопоты

Леша утрамбовал вещи, неряшливо скомканные в дорожной сумке и напоследок отворил створки шкафа. Не забыл ли чего? В коробе, пропитавшемся смесью всевозможных запахов: гуталина, строительных опилок, табака и одеколона, ожидали зимнего сезона пижонское пальто да изношенная куртка. Что ж, подумалось Леше, более никто не воспрепятствует хобби Антона. Не перепутает вешалки, не перекосит плечики, не свалит грязное белье поверх стиранного и не опрокинет ботинки. Возрадуйся, Антон. Твой враг номер один отбывает в места не столь отдаленные. На домашнюю каторгу. Анна Васильевна достучалась — таки до матери и убедила ее, нет, не устроить сыну встрепку, не выдрать его, как сидорову козу, не лишить карманных расходов и даже не посадить под домашний арест. Хуже. Анна Васильевна применила куда более эффективный и нещадный метод воздействия. Она внушила матери предоставить сыну полнейшую свободу.

Поначалу Леша чуть не лопнул от счастья. Вот уж где отмазался, так отмазался! Свобода! Никакой головомойки! Никаких нравоучений! Не будет распеканий, охов и ахов на предмет: «Вырастили нахлебника!» или «В кого ты уродился?»

Леша вспомнил, как за завтраком папа уплетал овсянку и, разбавляя еду глотками в полкружки, читал свежую прессу. Частенько похмыкивал и с набитым ртом бормотал:

— Глянь, Леха, до чего додумались наши. Нанотехнологии! Молодцы, давно пора. Это ты сидишь, как дикарь в своих игрушках!

— Компьютер — это тоже нанотехнология, — сопротивлялся Леша. Пока папа дожевывал и с утробным звуком глотал еду, подключалась мама: «Другим детям компьютер нужен для рефератов и саморазвития, а тебе, шалопаю…» И понеслось. На плите скворчали блинчики. Мама говорила, говорила, и голос ее тоже скворчал и дымился.

— Смотри, — мама тыкала пальцем в первый попавшийся заголовок. — В газетах ерунды не напишут!

— Я тебя умоляю. Там вчера написали про высадку инопланетян в Альпах, — стонал сын. — Надо быть феерическим оленем, чтобы верить в такую лабуду.

Но мама живо смекала, выхватывала смысл фразы и кипятилась:

— Ты как с матерью разговариваешь? Совесть есть? Хоть бы спасибо сказал! Мы тебе с отцом всё! Хочешь телефон новороченный — на! Хочешь планшет — пожалуйста! Разбаловали донельзя.

— Я не просил, вы сами отоваривались, — слабо отнекивался Леша, а мама шлепала блинчиками о тарелку и горестно вздыхала:

— Кого с отцом вырастили… И отметки в школе плохие. На кого пойдешь? Хотя, дворники тоже нужны. — Потом мама охая и ахая изучала сына, худого, в майке с растянутой горловиной, подливала сметаны в тарелку и качала головой. — В кого ты уродился? Может, в деда Гришу?

— Ну мааааам! Дед Гриша на мусоровозе ездил.

— И ты будешь! — кричала мама. — Второй урок пошел — баклуши бьешь! Маруся помладше будет, и то пошла к первому! Живо собирайся! И одевайся теплее, мороз на улице! Почки отморозишь, кто лечить будет?

Леша оставлял тарелку с блинами, нехотя умывался, натягивал джинсы, байку, застегивал куртку, а мама ходила и напоминала каждую минуту:

— И не забудь купить отцу газету по дороге домой. Слышишь?

— Ага, — отвечал Леша, на ходу зашнуровывая ботинки и уворачиваясь от маминой заботы. Шапку надень, шарф завяжи. Только дверь с оглушающим лязгом захлопывалась, он назло снимал перчатки и меховую шапку, засовывал их в ящик из-под картошки и с важным видом совал в рот сигарету. Один раз мама не вовремя вышла в коридор отдать пакет с макулатурой — сотнями проштудированных папой статей, и выбила рулоном сигарету из зубов. Так вот. Пагубная привычка забылась, а обида на маму — нет.

Сладость мнимого могущества заволокло горечью бессилия. Леша опустился на колени и уткнулся в шкаф. Чье пальто займет его вешалку? Чьи вещи лягут на полку? Кто проснется в его кровати однажды? Когда он попадет в рабство маминых укоров. Он знает… Свобода — пустой звук. Пшик. Мираж.

Что дальше?

Отфутболят в престижных гимназиях, потому что туда не оформят с тройками и без согласия родителей, и он примется оббивать пороги районных школ, куда, разумеется, примут за милу душеньку и усадят в классы, под завязку набитые местными дарованиями.

Он не умел выживать среди чужих.

С раннего детства ограждали от невзгод. О сотрясениях внешнего мира слышал от дикторов. На экране бегали, стреляли, ездили. Из кузовов свешивались обмякшие кисти, где-то там под облаками огня разгорались войны, и все это виделось красочной фантасмагорией — с 13 марта во всех кинотеатрах страны.

Леша аморфно валялся на кровати Антона. В довольно грязных кедах.

И изредка шевелил ногой, чтобы не затекала.

На дворе вечерело. Сумерки застилали небосвод, проклевывались редкие алмазные звездочки. Леша зажег настольную лампу, перекатился на кровати и сказал синим обоям:

— Вы довольно мерзкие, ребята, но мне будет вас не хватать. Пора мне, может когда и свидимся…

Часы неприятно сдавливали запястье, напоминали о времени. Он снял их, отложил на тумбочку и встряхнул подушку Антона. Вот тебе работенка на вечер, чистюля.

— Ого, а это кто?

Он увидел фотографию хмурой девушки. Кто-то еще хранит печатные фото?! Да еще под подушкой?

Леша подумал и на всякий случай взял фотографию.

Потом взгромоздил баул за спину и вышел из номера. В ту же секунду с диванчика окликнул застенчивый девичий голосок. Настя. Ее уши пылали, как факелы.

— Ты…ты сбегаешь?

— А что поделать? Мать взяла билеты на утро, быстро долетит. Хочу смыться до завтра.

— Ясно… — Настя теребила волосы и кусала губы. — А я?

— А тебя не исключали из школы. — Леша водрузил сумку на диван и присел около Насти. — Ты не портишь статистику мещанскими замашками.

— Все, взявшие меч — от меча и погибнут…

— Сама придумала?

— Нет, — ответила Настя с кроткой усмешкой. — Услышала от Олеси.

— Я не знаю. Я не умею по-другому. Когда матери взбредало, что я что-то натворил — она бралась за ремень.

— И что, это работало?

— Сначала да, потом я стал сильнее и смог дать отпор.

Настя хотела посочувствовать, но вспомнила, как Лешу задевают утешения и предпочла прежнюю тему:

— Куда подашься?

— Перекантуюсь у знакомых… Бывший одноклассник живет в Москве, — сказал парень, нарочно опустив подробности — с переездом контакты потерялись. Ни адреса, ни номера, ни фамилии. Как же его… Зорин? Зотов? Или Золов?

— А как же Олеся?

— Заскочу в деревню, порасспрашиваю местных и тронусь в путь-дорогу.

Настя рывком расстегнула ветровку, вынула из потайного кармана телефон и положила на саквояж.

— Возьми.

Леша посмотрел на подругу с недоверием и восхищением, словно за неслыханную благодетельность та прошла Страшный Суд экстерном.

— Нет-нет, не могу. Послушай, это не дежурство, я уеду навсегда.

— Это ты меня послушай. За пределами школы — громадный город. Девять железнодорожных вокзалов и вдвое больше автостанций. Ты когда-нибудь был в Москве?

— Лет пять назад, — с давящим ощущением беспомощности ответил он и слабо воспротивился. — Это лишнее, я доберусь и куплю что-нибудь в Связном за косарь.

— А вдруг непредвиденная ситуация?!

— Ну, какая ситуация? Погоня ежей-терминаторов?

Настя укоризненно цокнула и, вперекор фарисейству, заверила:

— Мой телефон никогда не звонит, даже при полной громкости. Знаешь, почему?