Татьяна Котова – Лагерь (страница 37)

— И Лешеньке не дозвониться, твой телефон-то…У меня. Ты, наверное, спросишь, что в нем такого? А я скажу: это удачнейшая инвестиция в безбедность. Ты — мой первый куш.

— Умоляю, что бы ты ни задумала — остановись, пока не поздно, — пролепетала Настя, отступая. Желудок скрутили цепкие лапы ужаса. В глухих переулках подсознания, где-то за горизонтом, зарокотали предупредительные выстрелы «Продал друга за 30 сребреников».

Жанна заулыбалась улыбкой Чикатило и с этой осатанелой гримасой промурлыкала:

— Малина?

Глава 17

Новый Иуда

Очнувшись от тупой боли, Настя растерла ноющий затылок и огорошенно плюхнулась на поверхность, смердящую трухой и червями. Тотчас брезгливо отпрянула и узрела мятую наволочку, стискивающую пуховые бока подушки. Края подушки свешивались с шаткой кровати, застеленной чем-то вроде старенького пледа с сальными сосульками бахромы. Несло отдаленным гнилостным душком, похожим на тот, что источают куриные потроха, сгноенные под солнцем. Вскоре нос принюхался. Настя поблуждала внутри короба и вышла в переднюю, к русской печи с запертой заслонкой и кривым суком, приставленным к перекрыше. Печь выпячивалась в проход и мозолила глаза, как приспособление совершенно архаическое для подросткового глаза.

Воздух в передней дышал влажной дождливой прохладой. Настя ступила в угольную поволоку, ведущую к прохладе, запнулась о скользкий приступочек и распласталась в вязкой грязи.

В этот миг из невидимого грота выбралась особа в вызывающем красном плаще и отчего-то босиком. Погодя, будто из-под земли выросла вторая девица. Костлявая и высоченная, в темных одёжах. Воспользовавшись заминкой, Настя забилась за угол дома и напрягла слух. Первая произнесла, срываясь и задыхаясь:

— Я зайду, ступай, не околачивайся здесь попусту.

Безобидная забота вызвала шквал агрессии у долговязой, и та прорычала:

— Где заговор на золотые горы?

Настя ахнула и прикусила руку до боли. Долговязая говорила голосом Жанны. Ярость Жанны развеселила босую. Та залилась дьявольским, беспощадным смехом.

— Не смешно! Обманщица, — захлебываясь слюной, взвизгнула Жанна. — Я фотографию принесла? Принесла! Энергию приволокла? Приволокла! Где моё вознаграждение? Это надувательство!

— И на старуху бывает проруха, — мудро сказала первая, сипя и хрипя.

Настя внимала, опасаясь выдать свое пребывание. От хрипов у нее стыло сердце и тряслись поджилки. К несчастью, та, что в красном плаще неспешной поступью направилась за угол.

— Малина! — выкрикнула Жанна звонко.

Девица обернулась и разудало сплюнула:

— Чего еще?! Приходи на именины, дам ведьмин свиток.

— Что так долго?! Я хочу сейчас. Мне до 10 ноября нужно кучу всего купить — я рассчитывала на заклинание сегодня!

— Что толку говорить без толку?

— Тебе два шага сделать, ну метнись, пожалуйста!

Насте не видела выражения лица Малины, но слышала накаляющийся тон и молилась, чтобы Жанна образумилась. Дряблые связки будто смазали парафином, и сквозь хрипы пробилась ясная, но не менее демоническая бездушность.

— Не гневай, иначе на именины выпьют за упокой.

Острастка приструнила дерзость. Жанна буркнула что-то, что Настя не расслышала, и спросила уже нерешительнее:

— Я надеюсь, ты не собираешься делать ничего такого с этой девочкой?

Малина не ответила.

— Я надеюсь, ты не сделаешь с ней то, что сделала с Олесей? Я ведь ничего такого про нее не сказала. Только то, что она нравится Леше. И все. Почему тебя так это задело? За что ты ее убила? Она так тебе доверяла!

— Это не я, это ты.

— Нет, не переваливай с больной головы на здоровую!

— Иуда продал друга за тридцать сребреников. Известно тебе?

— Неудачная аллегория, — рискнула огрызнуться Жанна. Малина говорила параллельно:

— И после удавился. Когда распятию Иисуса было быть, Иуда отказался от сребреников, раскаялся и возвратил их старейшинам. «Согрешил я, предав кровь невинную…» Те бросили монеты и сказали «Что нам до того?». Иуда пошел и повесился. Знаешь ли, что за дерево?

— Нет, — ответила Жанна, настороженная лирическими отступлениями.

— По поверьям, на осине, злодейское дерево, нехорошее. Но достоверно кто ж упомнит. Думаю, авось не осина, а люди считают — осина. И вот дрожит она, дрожит, пока неучи клевещут на износ… Ах, тоска.

Малина исчезла в одичалой избе с выбитыми окнами. Жанна выдержала паузу и пробормотала вполголоса:

— Натурально, рехнулась. Осина! Да осина поблагороднее тебя будет, дубина корыстная.

Не мешкая, Жанна шмыгнула в прореху колючего покрова, а Настя проползла вдоль периметра хижины, извалявшись в сырой хвое и искупавшись в зловонной луже. Ни капли храбрости, с которой чаялось изобличить Магду, только дрожащие коленки и лихорадочный озноб, а в таком состоянии, легко предположить, чванствовать и бравировать трудно. За стенкой ходили-ходили, и пол скрипел и скрипел. И тут всё стихло: Настя шмыгнула к противоположному концу стены, заглянула за угол и уткнулась во что-то мягкое, с опостылевшим червивым душком.

Разряд грома загрохотал над шоссе и донесся до хижины перекатами эха. Наваждение схлынуло. Темнота будто бы расступилась, разъехалась, как шторы после антракта, зажглись в небе праздничные фонарики и Настя заметила, что на левой ступне Малины не хватает мизинца.

А после того, как занавес закрылся и софиты ярких звезд угасли, Малина произнесла с интонацией объяснения, несвойственного быть понятым кем-то еще, кроме нее:

— Сложнее, чем я думала…

Люстра из звезд вновь зажглась, моргнула и потухла, словно из космоса кто-то передавал сигналы бедствия, и тут звезды сбились в молочное скопище и закружились в уменьшенной модели Млечного Пути, капая тягучим белым воском с рожков небесного канделябра. Из тягучих, плотных, бесформенных капель на лету получались белые шарики, вроде полупрозрачных снежков, парящих над уровнем земли. Воздушные снежки плыли к Малине и, дотронувшись до ее плаща, оседали кристально-серебристыми облачками на ткани. Когда облака облепили красный мерцающий плащ, Малина сняла его, надела шиворот-навыворот и завернулась в тугой кокон. Но бабочка из кокона не вылупилась. Едва воздушное серебро соприкоснулось с туловищем, плащ обуглился чернотой, и Малина скрючилась, как старая карга над клюкой.

Звезды уже не падали. Ровно дышал лес, и засыпала тихая, полночная луна, зашториваясь паутинчатой дымкой. Луна блекла и мельчала. Наконец, скрылась за слоем дымчатой седины. Настя разомлела. Плащ больше не действовал, как красная тряпка на быка, наоборот, Настя улыбалась подобно беззубому, агукающему младенцу и была готова возлюбить не только предательницу-Жанну, воровку-Малину, но и всех негодяев, головорезов и убийц вместе взятых. Изломалась хижина, а над нею, перекошенной, засновали роем сердитые тучи.

«Кто эта Малина — убийца звезд и Луны?» — подумала Настя, разморившись, и безмятежно захихикала. Вот бедная девочка. Смешное, смешное выпало ей имя….

Глава 18

Побег

Я знаю пять имен. Жанна…Баскетбольный мяч прытко подскочил. Олеся… Мяч подпрыгнул, оттолкнулся от бетонной площадки, мелькнувшей волной в развинченных воспоминаниях, и вновь взлетел. Матвей, Антон…Мяч закружился в невесть откуда появившемся воображаемом кольце, и голова, набитая огрызками разной дребедени, тоже закружилась. Шестеренки вяло вращались, спотыкаясь о запятые между разрозненными именами, инвентарем и почему-то наименованиями садовых ягод, изученных по кубикам. Запятые распроказничались, завертелись вокруг своих егозливых головок: в пику шестеренкам, набирающим слабые обороты, замкнули огрызки в мозаику и сложили забористый серпантин. Наименования слились в единое целое. По серпантину откуда-то издали загромыхала тележка, заваленная золотыми слитками.

Не выдержав первого поворота, тележка ухнула в кювет, за границами которого зиждилась неизведанность. Отгромыхало — и зубцы завихрились с пущей силой. В пыли дорожного клубка бежал высокий взъерошенный парень.

— Настя! — орал он, глотая пыль. — Настя!!!

Настя…

Настя — это я. Мне скоро 17. Роста среднего, может, чуть ниже. Внешности порядочной, не броской, но заметной для того, кто умеет смотреть правильно. Способностей то выдающихся, то сдающихся.

… Кто-то похлопывал по щекам и подносил к губам воду. Настя сделала два глотка и закашлялась — попало не в то горло.

— Фууух, ну ты меня напугала! Это я, Леша. Она ничего с тобой не сделала?

Леша выдернул подругу из чавкающего месива и заботливо укутал в свою куртку.

— Эй, ты меня слышишь?

— Слышу, — еле шевеля губами ответила Настя. — Не шуми, пожалуйста. Болит…Больно…Здесь, — она надавила на ребра. Казалось, что под слоями ткани сплошной синяк. — Как будто грузовик проехал…

— Дело не довели до конца. Значит, ей помешали…

— Кому помешали?

— Магде тире Малине. Ее-то ты помнишь?

— Помню…

— Что она делала? Вообще, как это получилось? Ты можешь идти?

Настя на негнущихся ногах дошла до избы и там обмякла на сальном пледе.

Предметы троились, как будто к ним применили глитч-эффект, и очертания наслаивались друг на друга. Хорошо, Леша не наседал с расспросами. Просто поставил воду, присел на табурет и запасся недюжинным терпением.

Рассвело. В сознании более ли менее прояснилось. Настя умылась недопитой водой, сменила напрочь испачканную ветровку на Лешину толстовку и приготовилась к ответам. Леша опередил в объяснениях: