Татьяна Котова – Лагерь (страница 33)

— Не оставите нас? — спросил Герберт Карлович у Натальи Петровны. Заведующая ушла с перекошенной физиономией. Яна усадила старого знакомого в глубокое кресло у батареи и присела на корточки рядом.

— Как Вы, дядя Герберт? Подвела вас… Разнежилась на эмоциях, теперь Наталья Петровна растрезвонит по секрету всему свету…

— Испокон веков завистники сплетничают о том, чего сами лишены, — сказал старик. — Я бы посплетничал на тему новых ног, но боюсь наскучить пенсионными заморочками, милая Яночка. Поведай-ка лучше, как поживает мама?

Яна помрачнела и осунулась.

— Плачет… Требует ухода и внимания. А что я? Что я дам здесь, если нужна там? А что я дам там, если потеряю постоянную зарплату здесь?

— Терапия помогает?

— Помогает, но что толку, когда матери предстоит операция с шестью нолями и длительный курс восстановления. Я продам дачу. Там место выгодное, соседи сплоченные, земля плодородная — выручили бы недостающие деньги. Мама все равно хотела отписать мне дом… Фактически, он мой…

— Спешка — вечный спутник неудач, — изрек Герберт Карлович и положил ладонь на макушку Яны. — Берегите недвижимость, милая. Оформим дарственную на несчастливую квартиру в новостройке. Вступишь в законные права и распорядишься метрами по своему усмотрению.

— Что Вы, Герберт Карлович? Это метры Марго, сугубо семейная вотчина.

— Ты — наша семья, — в твердом голосе прозвучали отеческие нотки. — Ты — единственная, кто не отвернулся от нас после трагедии. Ты заменила сестру моему мальчику и за это, Яночка, я считаю тебя дочерью, несмотря на то, что вовлекся в путаные повороты судеб твоих родственников.

— Семьи, — сказала Яна с пренебрежением. — Я отреклась от всех, кроме мамы. Кодло пьяниц, наркоманов и умалишенных. С прошлой жизнью покончено. Окончательно и бесповоротно. Благодаря Вам, между прочим. Это ведь Вы достали меня из болота, отмыли от грязи и надоумили поступить в педагогический. Признайтесь, дядя Герберт, не без расчетливых побуждений?

Старик наклонился к девушке и приобнял за тонкие плечи.

— Ты права, воистину, моя девочка. Я очень люблю вас. Тебя и Антошу. Но по прогнозам врачей мне пора приготовиться к худшему. Таково решение мудрой природы, отмерять человеку определенный срок.

— А деньги? У вас уйма денег, и Вы постоянно помогаете другим. Может, сейчас самое время помочь себе?

Герберт Карлович добродушно улыбнулся.

— Есть вещи, которые не продаются и не покупаются, Яночка. Важно помнить об этом смолоду.

— Герберт Карлович, ну что Вы, право слово. Бросьте дурное, Вы нас с Антоном переживете. Врачи часто ставят ложные диагнозы, сколько передач про это снимали. Нельзя полагаться на неточные медицинские заключения. Вот моя мать, онкологи пророчили два года. А она перешагнула пятый.

— Мне приятно знать, что ты печешься обо мне и Антоше. Я сделал правильный выбор.

Герберт Карлович приподнялся на железном набалдашнике. Рука дрожала, как под высоковольтным напряжением, сжимая отполированную рукоятку трости и колени отказывались повиноваться, подгибаясь и притягивая к креслу.

— К сожалению, в одиннадцать прием в клинике — Геннадий отвезет меня. Подскажешь мне, где обитает брат?

— Вы сидите, я приведу, — слабо заворочала языком Яна и, превозмогая жгучую жалость вперемешку с ревностью, поплелась к лестнице. Воображение подмахнуло красочную иллюстрацию: плящущие языки огня в камине отбрасывают теплые тени, увивающие стены гостиной, как плющ. Насыщенные оранжевые отблески подбираются к ногам, свешенным с плетеных кресел — качалок, наполовину оранжевых, погруженных в сияние пламени, наполовину черных, поглощенных оставшейся частью гостиной, отгороженной световым барьером. Плетеная мебель расставлена полукругом, замкнутым круглым столиком на низкой вытянутой подставке, а на столешнице, украшенной узором из причудливых соцветий, корешком кверху лежит раскрытая книга. Всполохи пламени выхватывают из темноты выборочные буквы, слоги, слова с обложки и, если напрячься, удастся прочесть то, что указано на переплете. Ее книга, книга Яны, называется «Грозовой перевал». Яна мнит себя Кэтрин и выглядит, как Кэтрин[1]. Обеспеченная свободолюбивая девушка с высоким статусом и самомнением, безумно влюбленная и от того нередко вспыльчивая и безрассудная. Напротив камина, щурясь и приглаживая волосы, читает Антон, только держит он не любовный роман, а литературу ужаса. Не заглядывая в содержание, Яна великолепно знает, что Антон перечитывает эпизоды с созданием обреченного на скитания безобразного монстра, гигантского уродца, к коему Антон питает кощунственный интерес и патологическую страсть, осуждаемую им же в обществе с ханжеской грубостью[2].

Было страшно представить третий стул у камина пустым, поэтому Яна повесила на соломенный каркас шотландский плед, утешая себя тем, что дядя Герберт отлучился и названным детям положено отдохнуть от навязанного родства. Антон закрывает произведение Шелли и шепчет, оставаясь начеку:

— Я люблю тебя, Яна.

… — Ну, чего надобно? — Антон загородил проход телом и расставил локти, закрывая проем.

— Герберт Карлович у приемной Анны Васильевны. Я уже поговорила с ним, совсем плохой стал — ты там давай без закидонов.

Антон неожиданно взбеленился.

— Вы что, сговорились? Ладно Артемьев, но ты! Если отец уличит меня в том, что я непослушный сын, он пожертвует наследство государству!

— Непослушный сын? Подумаешь, разок попался на мордобитии.

— А камеры? — Антон понизил голос.

— Прекрати паниковать! Мы за ночь чуть глаза до дыр не затерли, просматривая видео. Обнаружить тебя или меня на пленке невозможно!

— Да? А что по поводу Артемьева? Надеюсь, трюк с его исключением не повторится?

— Я…Я забыла, как его присутствие влияет на наш успех, прости меня.

— Забыла?! Секрет воскрешения больше не журавль в небе, и я не позволю тебе устраивать вендетту. Артемьев неприкасаемый.

— Тихо, — испугалась Яна. — Тут везде уши!

Антон обвел коридор бдительным взглядом, отворил гардероб и оттеснил разгульно — броские толстовки Артемьева от белоснежного пальто. За лацканами топорщился полупустой рюкзак. Яна сорвала лямки с вешалки и набросила рюкзак на плечо.

— Встретимся после ужина. Не ходи на 4-ый, там Наталья Петровна вечерами пытается подловить Арнольда на выпивке. Я сама зайду, ладно?

Глава 15

Чужое хорошее

Антон свернул со ступеней и увидев седую голову, склоненную над бумагами, отрешенно сказал:

— Привет, папа.

Сел в смежное кресло и навесил вялую улыбку наподобие той, что позволяют себе после непрошенного совета.

— Ну, как дела?

— Нам надо серьезно поговорить, Антон, — сказал Герберт Карлович с беспокойством.

— Действительно, давно разговоры не разговаривали, папа. Я весь внимание. Кстати, дела у меня хорошо. Спасибо, что спросил.

— Где хорошо — нет места угнетению. Кто этот юноша, на которого ты вчера набросился?

— Этот юноша — самомнящая сопля со скверным языком. Он напал на Марго — я вправил ему мозги.

— Антон, кулачные бои — не лучший способ отстоять сестру. Не сочти за назидание, но с восьмого десятка виднее. Не разменивай молодость на ошибки. Каждый бумеранг, брошенный нерадивым мальчишкой огреет его же, большого дядьку, по затылку.

— Ты поэтому так вкладываешься в благотворительность? Отстреливаешься от бумерангов, папа?

— Благодаря добру вершится великое.

— Великое — это вагон денег, вбуханный в бункер, где я все равно сижу взаперти? Нет ничего великого в том, чтобы отдать сына на передержку. Ты опять обманул меня. Ты опять меня бросил.

— Я не мог видеть, как ты страдаешь в пустой квартире.

— А почему квартира была пустая? Где ты был?

— Прекрасно знаешь, латал подорванное здоровье.

— Нет, — невесело усмехнулся Антон. — До санатория. Пока Марго меня воспитывала. Где ты был?

Герберт Карлович тяжело вздохнул и сквозь толстое стекло посмотрел на задорных пятиклашек, сопровождаемых разудалым свистком.

— Я все и всегда делал для вашего блага, сынок.

— Как ты там сказал? К нам всегда возвращаются наши бумеранги.

Герберт Карлович отвел взгляд от звонкоголосого роя, уносящегося под крыши корпусов. Расправил бумаги и сложил на лощеные колени.

— Когда-нибудь ты поймешь меня…

— Это вряд ли, — отрезал сын. — Ты хотел поговорить о моем плохом поведении? Если да — я все понял. Прости, пап. Инцидент исчерпан?

— Погоди, присядь.

Герберт Карлович вложил документы в папку-регистратор и протянул сыну. — Ознакомишься?

— Что это? — Антон мизинцем поддел слипшиеся листы и вытянулся в струну. — Ты перепишешь собственность Марго на Яну?

— Да.

— А я?

— У нас хватает имущества.